А. Марченко - Диктатор

Моя просьба состоит в том, что если у соц.-дем. фракции до сих пор остается «фонд репрессированных», пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы в руб. 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что я и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то, м. б., вы все сообща выдумаете что-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно, никогда нет времени, но, черт меня дери, не к кому больше обратиться, а околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, не хочется. Дело это надо устроить сегодня же, и деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дольше — значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край, Енисейская губ., деревня Костино, Иосифу Джугашвили… Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар… Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери… Привет Стефании, ребятам. Привет Бадаеву, Петровскому, Самойлову, Шагову, Муранову. Неужели мне суждено прозябать здесь 4 года… Твой Иосиф».

Интересно, как бы сейчас воспринял Сталин эти свои строки? И неужто он, рьяно призывавший всех к бдительности, не смог раскусить Малиновского — этого наглого, развязного субъекта, да еще и с рабской униженностью именовать его своим другом!

Мгновенно приняв решение, Тимофей Евлампиевич решил не открывать Сталину всего того, что он о нем собрал, тем более что в его папке хранилось и совершенно секретное письмо начальника Енисейского охранного отделения Железнякова о том, что Джугашвили-Сталин еще в 1906-1908 годах активно сотрудничал с жандармским и охранным отделениями в Баку и Тифлисе, а затем и в Петербурге. Правда, этому документу Тимофей Евлампиевич совершенно не доверял, так как в нем был целый ряд расхождений с датами и должностями лиц, составлявших это донесение, и по всему было видно, что оно походило на фальшивку.

— Какова же цель вашего досье? — Сталин не ждал ответа Тимофея Евлампиевича.— Предположим, у вас есть материалы, негативно отображающие некоторые штрихи биографии товарища Сталина. Если они у вас есть, учтите, что это явные лжесвидетельства. И что же? Вы их хотите опубликовать? Где же? В нашей печати? Однако ни один материал как о Ленине, так и о Сталине, ранее не публиковавшийся, без моей визы не увидит света. Пошлете за рубеж? Сложно и чревато для вас большими неприятностями. Кроме того, если и проникнет за рубеж, немедля объявим злостной фальшивкой, что как раз и соответствует действительности. Тогда зачем вам этот сизифов труд? Страсть коллекционера?

— Пригодится для потомков,— кротко ответил Тимофей Евлампиевич.

— Трогательная забота о потомках. Но не зря ли стараетесь? То, что мы сделаем в Российской империи, навечно войдет в историю и будет связано с именами Ленина и Сталина.

— Точнее — с именем Сталина,— поправил его Тимофей Евлампиевич.— Но что останется в истории? Как шли брат на брата, сын против отца, рабы на господ? И все ради собственности и власти. Но ведь в итоге получится: ища чужого, о своем в оный день возрыдает. Согласитесь, Иосиф Виссарионович, что революция — это стихия. Как землетрясение, как смерч, наводнение, губительный удар молнии. Но кто и когда прославлял эти адские проявления природы? Это ее дьявольское вероломство? А мы не устаем славить нашу революцию. Только в дурном сне может присниться, каким образом из сатанинского мрака может родиться «заря коммунизма», «светлое будущее». Помните, звонарь у Ибсена спрашивает: «А в каком же году наступит оно, это будущее?» И будете все время водить народ за нос, оттягивая сроки, придумывая все новые и новые «фазы», в душе хорошо сознавая, что этого будущего никогда не будет. Утопии не сбываются! Но самое главное: будущее, которое получится на самом деле, будет ужасным. Как сказано в Библии: «И лицо поколения будет собачье… честь унизится, а низость возрастет».

И хотя Тимофей Евлампиевич хорошо чувствовал, как его обжигают гневные глаза Сталина, он упрямо продолжал:

— Вот сейчас, по существу, наложили запрет на Достоевского. За то, что он провидец, за то, что не желает служить укреплению тоталитаризма. Еще бы!

— Товарищ Грач имеет в виду известные слова этого реакционного писателя о том, что если позволить разрушить старое общество, то выйдет мрак, хаос, нечто слепое и бесчеловечное?

— Именно это, Иосиф Виссарионович. И пророчество Достоевского состоит в том, что все здание рухнет под проклятиями всего человечества прежде, чем будет завершено.