А. Марченко - Диктатор

— Иосиф Виссарионович! Пощадите ее, она же ни в чем не виновата! Это просто дикое совпадение ужасных и несуразных случайностей, клянусь вам!

— О чем идет речь, товарищ Грач? Вам всегда была присуща стройность мышления, сила логики. Куда все это подевалось?

— Какое мышление, какая логика! — едва ли не возопил Тимофей Евлампиевич.— Пока я тут с вами говорю, ее уже, может быть, поставили к стенке. Но за что, за что?! И этот злосчастный наган… Он не был даже заряжен, у нее не было ни одного патрона!

— Не надо столько загадок, товарищ Грач,— рассердился Сталин.— Изложите конкретно и членораздельно суть дела.

— Но я думал, что вам уже все доложили,— смутился Тимофей Евлампиевич, виня себя за то, что вовсе не так надо было начинать этот мучительный и унизительный для него разговор.— Дело в том, что арестовали жену моего сына, Ларису Степановну Казинскую, по мужу Грач.

И Тимофей Евлампиевич все еще путано и сбивчиво рассказал Сталину обо всем, что произошло с Ларисой на первомайской демонстрации.

Сталин долго молчал, будто осмысляя все, что ему рассказал его собеседник, и это молчание показалось Тимофею Евлампиевичу недобрым знаком. Он не заметил, как Сталин нажал на кнопку, прятавшуюся где-то под крышкой стола. Появился Поскребышев.

— Ежова,— негромко, но с заметным раздражением произнес Сталин.

Поскребышев растаял в дверном проеме, и Тимофею Евлампиевичу даже показалось, что на пороге кабинета не было никакого реального человека, а если там кто-то и возникал, то это, по всей вероятности, мог быть человек-невидимка.

— Без Ежова нам с вами не разобраться,— после длительного молчания сказал Сталин.— Ежов — из тех исполнителей, которые, услышав руководящее «а», тут же выпалят весь алфавит, до «я» включительно. Так что в случае с вашей снохой, возможно, он и наломал дров.

Тимофей Евлампиевич, сидевший неподвижно в том состоянии, какое обычно определяется как «ни жив ни мертв», ощутил, как в его душе засветился слабый проблеск надежды.

— Однако,— продолжал Сталин,— судя по вашему рассказу, дело это не столь уж простое. Налицо факт, который компетентные органы могут истолковать как подготовку террористического акта. Не надо мне ничего доказывать,— остановил он ринувшегося было с опровержением Тимофея Евлампиевича.— Я не прокурор, не судья и тем более не следователь. А вы, надеюсь, не адвокат. Пусть нам прояснит ситуацию товарищ Ежов, у него сильная интуиция и наметанный глаз, не говоря уже о поразительном нюхе на людей, вынашивающих враждебные замыслы. Могу лишь сказать, что если бы в подобной ситуации, о которой вы здесь рассказали, оказалась моя жена, я бы не смог защитить ее перед компетентными органами.

— Но согласитесь, Иосиф Виссарионович…— начал было Тимофей Евлампиевич, но Сталин жестом ладони, в которой была зажата трубка, остановил его:

— Не надо горячиться. Пока появится Ежов, мы с вами можем затронуть и другие проблемы. Что вас волнует в нашей сегодняшней жизни?

Тимофей Евлампиевич, занятый своими мыслями, совершенно не расположенный вести беседу со Сталиным о чем-то другом, что не касалось защиты Ларисы, словно бы очнулся.

— Иосиф Виссарионович, нашу сегодняшнюю жизнь можно выразить всего лишь одним словом,— сказал он без обычной запальчивости.

— Каким же? — живо отреагировал Сталин.

— Это слово — страх.

— Думаю, что страх в нашем обществе могут испытывать лишь люди, у которых не чиста совесть,— тут же убежденно заметил Сталин.— Честному советскому человеку, творцу социализма такое понятие, как страх, неведомо.

— Но как же не испытывать страх даже и честному, если всех граждан нашей страны сейчас можно разделить на две группы: на уже арестованных и на еще не арестованных? Если все, что записано в сталинской Конституции, злостно не выполняется.

— Конституция не может не выполняться, это основной закон государства,— возразил Сталин.

— Конституция гарантирует неприкосновенность личности,— продолжал свои доказательства Тимофей Евлампиевич.— Выходит, миллионы людей, посаженные за решетку, томящиеся за колючей проволокой, уже обрели свою неприкосновенность?

В глазах Сталина вспыхнул черный огонь.

— В тюрьмах у нас сидят только враги народа,— жестко, как о чем-то не подлежащем другим толкованиям произнес Сталин.— Конституция дает права лишь честным труженикам, преданным делу социализма.

— А свобода мысли и слова? — Тимофеем Евлампиевичем начинала овладевать жажда дискуссии,— Вы разве не знаете, что даже за безобидный пустяковый анекдот о вас дают минимум десять лет?