Зигфрид Обермайер - Калигула

— Я хочу тебя, Луций Анней Сенека. Этого момента я ждала с тех пор, как шестнадцатилетней девушкой увидела тебя, когда ты читал в Одеуме свои стихи. Эта мечта никогда меня не оставляла, даже в холодной постели с Марком Виницием. Я представляла, что лежу в твоих объятиях, и это помогло мне пережить многое другое.

Сенека взял ее руку и поднес к губам.

— Ты опередила меня, Ливилла. Я как раз собирался просить тебя остаться со мной сегодня ночью.

— Ну вот, Фортуна нам снова улыбается. Когда мы оба произносили брачный обет, она отвернулась от нас…

— Она никогда не отворачивается надолго; наш пример это еще раз доказал. Мы нашли друг друга, потому что так было предопределено.

В комнату вошел слуга:

— Могу я зажечь лампы, господин?

— Не надо, Руфий. Иди спать и скажи остальным, что мне сегодня больше ничего не нужно.

Сенека поцеловал шею, губы и щеки Ливиллы.

— Представим, что мы в доме одни: юная пара, которая трепещет в ожидании своей первой ночи.

— Мне не надо ничего представлять. То, что было до этого, просто не в счет.

Сенека повел ее за руку в спальню, и Ливилла произнесла слова брачного обета: «Ubi tu Gaius, ibiego Gaia» [8] Где ты — Гай, там и я — Гайя (лат.) .

Тяжелобольной император третий день лежал в постели. Рим замер — все говорили вполголоса, и даже торговцы на рынке подзывали покупателей жестами.

Временами приступы лихорадки отступали, тогда Калигула открывал глаза, оглядываясь вокруг. У его постели дежурили два врача, но они не могли сказать наверняка, как называется болезнь императора. Никаких признаков отравления не было, а поскольку Калигулу мучили сильные головные боли, недуг его назвали лихорадочным воспалением мозга. Ему делали холодные компрессы, давали жаропонижающие средства и иногда обезболивающие настойки для облегчения страданий.

Бывали моменты, когда взор Калигулы прояснялся, он узнавал окружающих и мог назвать их по имени, но потом лихорадочное состояние возвращалось, заставляя больного метаться в постели и выкрикивать бессвязные слова. Потом он в изнеможении забывался коротким сном.

Образ Тиберия наполнял постоянной угрозой лихорадочные видения Гая. В бреду Калигула видел, как преторианцы стаскивали его с постели и тянули в сенат, хотя он постоянно кричал:

— Я император! Я император!

Преторианцы тащили Калигулу за волосы так, что он вскрикивал от боли. В курии над головами сенаторов возвышалась неподвижная статуя его деда Тиберия.

— Вот! Посмотри наверх! Это император! Он сидит там, наверху, и будет судить тебя.

Солдаты отпустили его, и Калигула подошел ближе. Это, несомненно, был старый Тиберий с обезображенным сыпью лицом: веки полуопущены, рот открыт. Казалось, он не дышит.

— Он умер! — закричал Калигула. — А если старик мертв, то император — я!

Тут безжизненная фигура поднялась и вдруг превратилась в Тиберия Цезаря, усыновленного Калигулой, который с насмешкой смотрел на него сверху:

— Я родной внук императора и имею право на трон!

«Кто же теперь принцепс? — думал Калигула. — Тот, который наверху, или я, или старый Тиберий действительно еще жив?»

Преторианцы потащили его за волосы наружу, и снова голову его пронзила резкая боль.

Калигула очнулся от бреда и взвыл:

— Моя голова, моя голова! Я больше не выдержу! Отпустите волосы, вы мне делаете больно!

Он обратился к стоявшему у постели врачу:

— Ты кто?

— Твой врач, император.

— Скажи мне, кто сейчас император в Римской империи?

— Конечно, ты, Гай Цезарь Август. Уже полгода.

Узкие губы растянулись в торжествующей улыбке.

— Я же говорил им. Значит, я был прав! А что с Тиберием Цезарем?

— Твой приемный сын жив и здоров.

— Что он делает? Где он?

— Я не знаю, император. Позвать преторианцев или ты хочешь видеть кого-то из друзей?

— Где Друзилла?

— Она провела двадцать часов у твоей постели и сейчас спит.

— Хорошо, хорошо. Скажи мне, врач, я поправлюсь?

Тот успокаивающе улыбнулся:

— Конечно, император. Но болезнь тяжелая и еще какое-то время ты проведешь в постели.

— Моя голова, — снова начал жаловаться Калигула.

Врач схватил серебряный стаканчик, накапал жидкость из склянки, разбавил вином и поднес к губам Калигулы.

Тот почувствовал, как боль постепенно отступает, а тело становится невесомым. В голове пронеслись последние ясные мысли: «Сны посылают нам боги, и Юпитер хотел мне, его земному посланнику, подать знак, предупредить — о Тиберии Цезаре, приемном сыне, и, если я умру, моем преемнике. Но я не умру!»