Зигфрид Обермайер - Калигула

— Здесь говорят на странном греческом, — отметил он.

Кальвий рассмеялся:

— В тебе проснулся сын книготорговца. Не забывай, что люди на улицах не цитируют Гомера, Софокла или Эсхила, а говорят об обыденных вещах. Правда, любой мало-мальски образованный житель Коринфа поймет твой греческий.

До отплытия оставалось не так много времени. Их корабль перетащили в восточную пристань и спустили на воду. Слуги снова погрузили багаж, и путешествие могло быть продолжено.

— Было бы проще прорыть между двумя пристанями канал. По-моему, его длина должна составить около четырех миль. Это не так сложно, — заметил Сабин.

Кальвий улыбнулся рассуждениям племянника.

— Вам, молодым, вообще все просто. Надо только захотеть, и все получится. Ты прав, технически это было бы несложно. Но Коринфу такое решение невыгодно, ведь диолкос и обе пристани приносят постоянный денежный доход. Владельцы лавок и хранилищ на пристанях богатые, а значит, влиятельные люди, с ними приходится считаться. Они никогда не позволят выкопать канал, а Римская империя не вмешивается во внутренние дела греческих городов и до сих пор не жалела об этом.

— Однажды это все-таки произойдет, — высказал Сабин свое мнение, — потому что этого требует общее благосостояние.

— Однажды — без сомнений.

Путь до Эпидавра продлился еще несколько часов. Он проходил вдоль восточного побережья Пелопоннеса, в некотором отдалении от берега. Уже на протяжении четырех или пяти столетий Эпидавр считался священной землей Аполлона и Асклепия, куда прибывали больные со всего света, чтобы ощутить на себе целительное действие этих мест.

Корнелий Сабин был разочарован путешествием. Он представлял себе его намного ярче и богаче приключениями, а на деле все выглядело так, будто он в Риме остановил носильщика и велел доставить себя к форуму или на Марсово поле. С тоской вспоминал он своего друга Херею: вот перед кем стояли настоящие задачи, наполняющие смыслом всю его жизнь. Прогулка по Риму казалась теперь увлекательнее, чем путешествие в Эпидавр. Когда они на мулах следовали к священным местам и Сабин увидел, что находится в окружении немощных, больных и стариков, он совсем пал духом. Юноша страстно молил Асклепия, чтобы тот послал дяде скорейшее выздоровление и они могли побыстрее уехать.

Но все обернулось иначе, чем Сабин рисовал в своем воображении. Скоро он стал просить в молитвах, чтобы им пришлось задержаться здесь подольше, потому что каждый день, который ему суждено было провести тут, воспринимал как дар Амура, посланца любви, сына Венеры и Марса.

Император Тиберий снова стал ощущать свои немалые годы как тяжкий груз. У него не было серьезных жалоб, казалось, ничто не может расшатать здоровье старика, но восприятие окружающего мира у него заметно притупилось. Теперь он плохо видел и слышал и едва ли мог различать вкус блюд и напитков: все вина казались императору одинаковыми. Кроме того, он стал бессилен, совсем бессилен. Правда, его «гвардия» по-прежнему существовала, но за последние недели Тиберий ни разу не удостоил ее визитом.

Единственным удовольствием оставалась охота на нарушивших закон об оскорблении императорского величия, и Макрон показал себя отличным охотником. Но стоило отрубить одну голову, как у крамолы тут же, словно гидры, вырастали две новые.

Как они извивались! Они клеветали, обвиняли и доносили друг на друга. Иногда кара настигала клеветника, иногда того, на кого клеветали…

— Но всегда виновного! — неожиданно прокричал император, чем очень напугал слугу, принесшего ему кубок с вином. — Что это?

— Вино, император, которое ты приказал принести.

Тиберий попробовал и скривился.

— Сюда, кажется, добавили уксуса. Принеси другое! Соррентийское!

Постепенно императору стало казаться подозрительным, что Гай и Макрон, которые должны были следить друг за другом, не сообщали ничего дурного. Он насторожился и приставил к ним шпионов, но и они не рассказали ничего нового, что Тиберий воспринял как доказательство их особенной ловкости. Он должен был оказаться хитрее, как это было всегда. Дни напролет ломал император голову, как заманить обоих в ловушку, ведь в том, что эти двое что-то замышляли, он не сомневался.

Может быть, Макрон и правда честен? Верный солдат, который добросовестно выполняет свои обязанности. Но мысли Гая Цезаря были для Тиберия очевидными: внук много лет дожидается его смерти. Император зло усмехнулся.