Зигфрид Обермайер - Калигула

После этого разговора, который обернулся скорее монологом Калигулы, Админий засомневался, правильный ли путь он выбрал и не лучше ли было объединиться с отцом.

С помощью охранников Калигула, шатаясь, направился к императорской палатке, перед входом его вырвало, и он недовольно отодвинул в сторону руки помощников.

— Я могу идти и один, оставьте меня в покое!

Калигула тяжело упал на постель к Цезонии. Императрица проснулась.

— Сегодня я покорил Британию, любимая, для тебя! Принц Админий — мой союзник, он — будущее. Да, Цезония, твоему супругу удалось завоевать остров варваров без единого взмаха меча. Милая шалость, не правда ли? Они обязаны мне в Риме триумфом — должен ли я принять его?

Заспанная Цезония поняла только половину из сказанного, но она твердо знала одно: нужно как можно скорее оказаться в Риме, ведь только там она могла насладиться своим новым рангом.

— Великолепно, Гай! Без единого взмаха меча? Тогда мы сэкономили кучу денег и можем истратить их на более приятные вещи. Я горжусь тобой! Когда мы возвращаемся?

Но Калигула уже уснул. Его пьяный храп заполнил палатку, и Цезония спрятала голову под подушками. В Риме все пойдет по-другому, там в ее распоряжении будет часть Палатинского дворца, и ей лишь иногда придется выносить его присутствие в своей постели.

Цезония Августа! Цезония Августа! Калигула обещал выпустить монеты с ее профилем. Она была супругой властителя мира и родила ему ребенка — за это можно было и храп послушать, и он теперь звучал в ее ушах сладкой песней.

На следующий день Админий исчез вместе со своими людьми. Калигула не придал этому значения.

— Возможно, он сам испугался собственной храбрости и снова залез в гнездо отца. Об этом можно не беспокоиться — Британия из-за внутренних распрей сама себя уничтожит и превратится для нас в легкую добычу. Но сенату придется уже сейчас присвоить мне звание Британика.

Калигула послал в Рим гонца с известием о победе, где оно было передано сенату в присутствии обоих консулов.

В Римской империи многие желали зла императору, и у всех были на то очевидные причины. Существовали сотни людей, которых он оскорбил, унизил, казнил близкого родственника или друга. А еще была в Риме кучка идеалистов. Их толкали на заговор не личные мотивы, а стыд за все происходящее. Эти люди с тоской вспоминали золотые времена Августа, который бесстрашно выходил на форум без охраны и принимал меры предосторожности только для того, чтобы его не задавила восторженная толпа. Он привык говорить:

— Меня заботит не то, что некоторые обо мне плохо говорят, а то, что они плохо делают.

Он запретил обращение «господин» и настоял на том, чтобы сенаторы оставались сидеть, когда он входил в курию. Никого не привлекали к ответственности за смелое изречение или даже дерзость.

Когда Секст Папиний, его отчим Аниций Цереал и императорский чиновник Бетилиен Басс затевали разговор о далеких золотых временах, конца ему не было видно. Никто из них не питал особой ненависти к Калигуле и не искал личной выгоды, но всех их мучило чувство стыда за Рим, и они считали любого другого приличного римлянина гораздо более подходящим на должность императора, чем жестокий полубезумный расточитель. Весть о крушении заговора повергла их всех в глубокую печаль.

— Слишком много людей знали об этом, — выкрикнул Папиний, — если целые легионы оказались задействованными!

Отчим попытался его успокоить:

— Легионеры ни о чем не догадывались. Они просто подчинялись легату Гетулику, который, скорее всего, посвятил в свои планы только некоторых офицеров.

— И все же, — возбужденно размахивал руками Папиний, — нельзя императора убить в окружении собственного войска, преданность которого он постоянно подпитывает деньгами. Это должно, как с Цезарем, произойти в сенате. В курию его сопровождают самое большее четыре, а то и два охранника. Хорошо нацеленная стрела, умелый взмах мечом…

— Говорить легче, чем сделать, — со знанием дела заявил сенатор Цереал, который часто видел Калигулу в сенате.

— Что же тут сложного? — с вызовом спросил юный Папиний.

Его отчим терпеливо объяснил:

— Император никогда не показывается один на людях. Германцы окружают его плотной стеной и всегда держат меч в готовности, зорко наблюдая за каждым движением. Кроме того, никому не разрешается приближаться к нему с оружием. Мы должны сначала найти его слабое место, а потом думать об исполнении.