Евгений Акуленко - Ротмистр

Прошла осень, промелькнула ворохом разноцветных листьев. Заметелила, завьюжила зима, навалила снежной перины в рост, убаюкивая на свой манер, мол, все замерло, все спит, и ни ничему ранее весны случится не суждено. Участники Бетльгейзенской группы себя тоже никак не проявляли. Правда Ревина они тревожили мало. Мысли его занимала иная проблема, куда более неприятная, чем тайный клуб богатеев. Где-то посреди бескрайних белых просторов, а может, окруженное песчаными дюнами или тропической растительностью, скользит шелестящей тенью враждебное человеку существо. Оно не устанет, не состарится и не изменит намерений очистить планету для подобных себе. И как ни странно, сделать это в угоду прогрессу становится все легче, ибо ничего человек не изобретает с таким же азартом, как новые орудия своего истребления.

Ревин лично просматривал рапорты обо всех событиях, которые прямо или косвенно могли оказаться следствием деятельности Сыпи. И ждал, уповая лишь на то, что существо рано или поздно обнаружит себя само. Ибо иных способов отыскать его не было. В череде локальных конфликтов, эпидемий, а также разного рода бунтов и волнений чудесным образом всплыла скупая сводка, даже не сводка – слух, что в зимней, дескать-де, резиденции прусского монарха завелось привидение, не дающее покоя дворцовой челяди. И даже сам король Вильгельм вынужден был съехать на летнюю квартиру, пребывая от сего обстоятельства в мрачнейшем расположении духа.

Сторожок интуиции дрогнул, будто поплавок, охаживаемый крупной рыбой. Ревин доложил о своих соображениях Ливневу, и уже темным утром следующего дня в сторону польской границы выдвинулся кортеж на санном ходу, имеющий в своем составе не совсем обычную карету с печной трубой. Снег с крыши такой кареты стаивал, а позади стелился дым березовых дров. Погода благоприятствовала, полозья по накатанной колее летели со свистом, и спустя неделю с небольшим, процессия вкатила в Кельн. Благостное впечатление о поездке омрачали всего две вещи: лифляндские клопы постоялых дворов, приходившие в неистовство от вкуса русской крови, и вечно брюзжащий Слим. Пришельцу то дуло, то жарило от печки, то дуло и жарило одновременно.

— Я вам, Йохан, служебное взыскание объявлю, — почесываясь, обещал Ливнев. — Вас взяли, как путеводителя, в надежде, что вы каждый европейский трактир знаете, а тут такая оказия…

Вортош подзуживал:

— Дражайший Йохан, вероятно, решил попотчевать на славу своих заграничных собратьев по пищеварительному аппарату…

Юноша на колкости коллег не реагировал, меланхолично глядя за окно.

Во дворце господ из России встретили прохладно. А сказать по совести – вообще никак не встретили, только и спасибо, что не прогнали. Дородный бюргер-дворецкий скупо осведомился, откуда такие явились и сколько потребуют за изведение духа.

Само собой господа уже открыли рты, чтобы в голос заверить, что денег за труды не возьмут. Спасло то, что туговато с немецким у господ, а то спровадили бы, как проходимцев, за милую душу. Ревин нашелся быстрей, и озвучил сумму не то, чтобы маленькую, но и не заоблачную, так, с серединки на половинку, аккурат под представления херра дворецкого о том, сколько изведению призрака и должно стоить.

— Гут, — дернул двойным подбородком немец и определил делегацию в помещения для прислуги.

— Будто иванушки безродные, — терзался Ливнев, — что на ярмарочной площади за сапогами счастия пытать явились…

— Будет вам, — утешали, как могли, коллеги. — За делом ведь ехали, не за этикетом…

Но на следующий день все соизволили убедиться, насколько Матвей Нилыч оказался прав. Вместе с господами на охоту за привидением соизволил отправиться некто Мессинг, представившийся скромно, без изысков, действительным магистром магнетизма, гипнотизма и электричества, и отец Фрументий, какой-то заезжий батюшка из-под Таганрога, путешествующий по Европе, и, судя по всему, в дороге заметно поиздержавшийся. Господа попробовали протестовать, но дворецкий оказался несгибаем.

— Если вас по одному пускать, так десяти лет не хватит, — поднял брови он. И напутствовал строго, чтобы во дворце не пачкали, обивку не портили, посуду не колотили. Сроку на все изыскания установил три дня. Не управились – ауффидерзейн!.. Ибо вас таких, мол, целая рота. И магистры, и бароны, и экзерсист из Ватикана, кого только нет. Даже двое папуасов с бусами. Да все так и норовят к рукам приклеить то серебреный канделябр, то блюдо с росписью…