Тейлор Колдуэлл - Монгол

Однако вместо того чтобы дать понять, что сразу раскусил уловки старика, он преподнес ему плащ из черных соболей. Увидев роскошь лагеря, великолепные шатры, ковры и драгоценные безделушки, Темуджин испугался, что его подарок недостаточно богат, но теперь он понимал, что жадный караитский хищник будет рад любому дару. Тогрул-хан погрузил кривые пальцы в мягкий мех и любовно его погладил, потом поднял плащ и легко прижал его к лицу. Темуджин не сводил взгляда со старика, и его начало мутить: было что-то порочное в том, как старые костлявые пальцы похотливо перебирали живое тепло роскошных шкурок, как нежно хан прижимал мех к своей морщинистой пожелтевшей щеке. Темуджин вспомнил, как эти меха облегали молодые красивые плечи Борте, и его охватила ярость. Ему даже показалось, что старик похотливо щупает прелестные смуглые плечи Борте. В тот миг, поймав на себе взгляд старика, Темуджин вдруг понял, что могущественный, богатый и развращенный Тогрул-хан дико завидует его силе, молодости и красоте. Он не мог не понимать, что зависть — сестра-близнец ненависти, и подумал, что обрел могущественного врага.

Он еще раньше знал, что Тогрул-хан его враг, и вот теперь надо было развеять все подозрения старика и сделать так, чтобы тот пожелал иметь Темуджина в качестве союзника.

Тогрул-хан обещал устроить в честь Темуджина пир и большой праздник.

— У нас уже давно не было праздника! — заявил старик. — Но сейчас ко мне приехал мой названый сын, это большая радость для меня. Бог решил порадовать меня на старости лет и пожаловал мне еще одного сына.

Он возвел глаза к небу, Темуджин последовал за его взглядом и увидел над головой хана огромный золотой крест, украшенный великолепной эмалью. Он видел кресты у двух-трех своих людей, которые исповедовали христианство, но он как-то не обращал внимания на этих несторианцев. Кокчу с подозрением относился к этим людям, как и ко всему, что могло угрожать его процветанию. Темуджин же, как и его отец, считал, что люди могут верить во что угодно, лишь бы их вера не мешала им оставаться верным своему вождю. Однако сейчас Темуджин испытывал странное чувство, ему казалось, что золотой крест является сущностью Тогрул-хана и с ним каким-то образом связана опасность, исходящая от хитрого старика.

Тогрул тем временем позвал слуг и приказал отвести спутников Темуджина в предназначенные для них юрты и окружить всяческими удобствами.

— Что касается тебя, сын мой, — сказал он, обращаясь к Темуджину и ласково касаясь головой его плеча, — ты пока побудешь со мной. Я хочу побольше узнать о тебе, узнать, каким образом я смогу тебе помочь.

Темуджин посмотрел на него, и Тогрул, сказавший этот вежливый «пустячок», на самом деле ничего не стоивший, резко остановился и молча уставился на Темуджина. Он увидел странное выражение лица молодого воина, его сверкающие изумрудные глаза. Хан решил, что Темуджин всерьез воспринял его слова и сейчас начнет одолевать его просьбами. Потом ему стало не по себе — он решил, что просьб не будет.

Тогрул-хан всегда считал, что следует внимательно наблюдать за «противником» и что умный человек это делает абсолютно незаметно. И вот теперь он видел, как Темуджин наблюдает за ним. Старик начал злиться и решил, что это отнюдь не говорит об отсутствии хитрости и ума у Темуджина — юноша попросту не обращал никакого внимания на разные хитрости и увертки. Старик прикусил нижнюю губу, и его пронзило ощущение враждебной беспомощности. Потом он улыбнулся и пожал гостю руку.

— Какой я стал забывчивый! — воскликнул он, весело посмеиваясь. — Моя дочь Азара тоже должна тебя поприветствовать! Ее мать была из Персии, и она верит в Бога Иисуса. Мою дочь обучали лучшие учителя, она очень умна, и мне нравится, когда она бывает у меня. Если бы только она была мужчиной! Я прикажу, чтобы ей сообщили о твоем приезде!

Хан вызвал другого слугу и приказал позвать дочь. Неожиданно старик возмутился и смутился одновременно. Ведь он не собирался показывать свое сокровище этому грязному и бедному степному вождишке! Чтобы как-то скрыть это смущение, он призвал на помощь дочь. Внутри он горел от ярости и, чтобы замаскировать недовольство и душевное смятение, прибег к помощи милых льстивых слов и улыбок. А сам продолжал думать: «Что я наделал? Почему я позвал дочь для этого грязного ублюдка из выжженной степи, жалкого грязного варвара из бескрайних пустынь?»

Потом его смущение затопила волна возмущения и ненависти.