Гэри Дженнингс - Ацтек

Кортес и спасшиеся с ним беглецы в поисках отдыха и передышки направились в Тлапокан. Возможно, тамошние текпанеки и не были столь отменными бойцами, как оставленные Кортесом в этом городе тлашкалтеки, но зато они прекрасно знали местность, не говоря уже о численном превосходстве. Когда Кортес подошел к городу, его союзников уже вытеснили оттуда и гнали на север, к Аскапоцалько. Однако поскольку все текпанеки были заняты преследованием, испанцы получили временную передышку, чтобы перевязать свои раны, оценить сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше.

Спастись удалось не только самому Кортесу, но и его главнейшим помощникам — Альварадо, Нарваэсу, даже Малинцин, — однако его армии больше не существовало. Совсем недавно он торжественным маршем вступил в Теночтитлан во главе примерно полутора тысяч белых солдат. Выйти оттуда посчастливилось приблизительно четырем сотням. Уцелело также и около тридцати лошадей, часть которых спаслись сами, сбежав с площади и с перепугу переплыв озеро. Кортес не имел ни малейшего представления о том, где его местные союзники и как обстоят у них дела. Ясно было только одно: они тоже обратились в бегство перед исполненными жажды мщения армиями Союза Трех. За исключением упоминавшихся уже тлашкалтеков, войска остальных союзных испанцам племен, располагавшиеся на побережье южнее, сейчас гнали на север — как раз к тому месту, где Кортес сидел в унынии и скорби.

Рассказывают, что это было именно так. Что Кортес сидел тогда с таким видом, будто он никогда уже не поднимется снова. Сидел, прислонившись спиной к одному из «старейших из старых» кипарисов, и плакал. Уж не знаю, что белый вождь оплакивал в первую очередь — сокрушительное свое поражение или же потерю сокровищ, — но только недавно это историческое дерево обнесли изгородью, превратив его, таким образом, в памятник. Возможно, если бы мы, мешикатль, продолжали вести исторические хроники, это событие получило бы у нас иное название, скажем, Ночь Последней Победы Мешико, но теперь историю пишете вы, испанцы, так что, наверное, та дождливая и кровавая ночь, по вашему календарю с тридцатого июня на первое июля одна тысяча пятьсот двадцатого года, навечно останется в памяти как La Noche Triste — Ночь Печали.

Правда, во многих отношениях эта ночь была не столь уж счастливой и для Сего Мира. Как же мы ошиблись тогда, не став преследовать белых людей и их приспешников с тем, чтобы перебить всех до последнего человека. Увы, воины Теночтитлана понадеялись на своих союзников и вернулись в город, чтобы отпраздновать бесспорную и казавшуюся тогда окончательной победу. Все жрецы и большинство горожан были все еще заняты на той показной церемонии у пирамиды Тлателолько, а узнав радостное известие, всей толпой двинулись к Сердцу Сего Мира, дабы почтить и возблагодарить богов по-настоящему. Даже мы с Бью, услышав радостные крики возвращавшихся воинов, вышли из дома, чтобы присоединиться к ликующим согражданам, а сам Тлалок, желая дать людям возможность лучше видеть происходящее, прекратил ливень и убрал свою дождевую завесу.

В обычное время мешикатль не решились бы совершать на центральной площади какие бы то ни было обряды до тех пор, пока не отскребли ее дочиста, не оставив ни пылинки, ни пятнышка, дабы вид сияющего чистотой Сердца Сего Мира мог порадовать взоры богов. Но в ту ночь факелы и курильницы освещали огромную площадь, более походившую на чудовищных размеров свалку. Повсюду валялись мертвые тела, отдельные их части и груды вывалившихся внутренностей. И если цвет кожи трупов различался, то потроха, серо-розоватые и серо-голубые, оказались одинаковыми у всех. Сломанное и брошенное оружие было разбросано среди куч навоза, оставленных перепуганными лошадьми, и человеческих испражнений, ибо многие умирающие непроизвольно опорожняли кишечник. Ко всему этому добавлялись еще грязные, вонючие постельные принадлежности, одежда и прочие зловонные свидетельства пребывания испанцев. Никогда прежде в преддверии церемонии Сердце Сего Мира не бывало столь загаженным, однако ни жрецы, ни стекавшиеся туда отовсюду простые горожане не сетовали по поводу грязи и нечистот. Все полагали, что в данном случае плачевное состояние площади не оскорбит наших богов, поскольку те, кого мы победили, были не только нашими, но и их врагами. Помню, как огорчались почтенные писцы, слушая мои описания жертвоприношений, даже несмотря на то, что жертвами были богопротивные, презираемые Святой Церковью язычники. Потому я тем более воздержусь от подробного рассказа о церемонии предания смерти ваших братьев-христиан, начавшейся с восходом солнца-Тонатиу.