Гэри Дженнингс - Ацтек

Они вручили мне пуповину, а сами вернулись в детскую, чтобы окунуть Первую Траву в холодную воду, запеленать и заставить выслушать наставление повитухи. Я спустился вниз, дрожащими пальцами намотал влажную пуповину на глиняное веретено и, вознеся про себя несколько благодарственных молитв богам, зарыл ее под камнями кухонного очага. Потом я снова поспешил наверх, где стал нетерпеливо ожидать, когда меня допустят внутрь и разрешат посмотреть на новорожденную.

Наконец мне было позволено поцеловать устало улыбавшуюся жену и с помощью топаза присмотреться к крохотному личику лежавшего на сгибе ее локтя существа. Мне, разумеется, случалось видеть младенцев, этаких пухленьких пупсов, и потому я был если не испуган, то по крайней мере удивлен и разочарован тем, что наша дочурка ничуть не превосходила их красотой. Она была красной, сморщенной, словно стручок чили, и лысой, как престарелый пуремпече. Я попытался вызвать у себя подобающий порыв отцовской любви, но безуспешно. Присутствующие дружно заверили меня в том, что это действительно моя дочь, пополнение рода человеческого, но меня ничуть не удивило бы, признайся они в том, что это новорожденная обезьянка-ревун, пока еще безволосая. Во всяком случае, по части рева малышка точно больше годилась в ревуны.

Вряд ли мне стоит объяснять, что день ото дня дитя все больше походило на человека и что по мере этого преображения менялось и мое отношение к малышке: в сердце моем вызревали привязанность и любовь. Я называл ее Кокотон; это обычное ласковое прозвище маленьких девочек, само же слово обозначает хлебную крошку. В скором времени Кокотон стала обнаруживать сходство со своей матерью (и само собой — с тетушкой), так что ни одна малютка не могла бы похорошеть еще пуще за меньший срок.

Ее шелковистые волосы вились кольцами; ресницы, едва появившись, казались миниатюрными копиями длинных густых ресниц Цьяньи и Бью, а брови с младенчества изогнулись, подобно крыльям чайки. Она уже чаще смеялась, чем плакала, научившись улыбаться лучезарной улыбкой Цьяньи, которая отражалась на лицах всех окружающих. Время от времени смех девочки заставлял светлеть даже обычно угрюмое и мрачное лицо Бью.

Скоро Цьянья окончательно оправилась и занялась делами, хотя первое время все они, естественно, сводились к возне с Кокотон, весьма деспотично требовавшей, чтобы ее «дойная» мама всегда была под рукой. Присутствие Бью полностью избавляло меня от забот о жене и дочери. И когда я порой невпопад предлагал свои услуги и знаки внимания, обе сестры, да и малышка тоже, попросту меня игнорировали. Впрочем, я как хозяин дома все же старался требовать от домочадцев послушания.

Когда Кокотон было почти два месяца, я заметил, что Цьянья что-то заскучала. К тому времени она уже очень давно не выходила из дома, лишь поднимаясь в сад на крыше, чтобы понежиться в лучах Тонатиу и освежиться ветерком Эекатль. Теперь жене захотелось прогуляться по Сердцу Сего Мира, и она выразила желание присутствовать на церемонии в честь Шипе-Тотека. Я категорически это ей запретил, сказав следующее:

— Кокотон родилась здоровой и красивой, без малейших признаков уродства, дурных знаков и, кажется, даже с нормальным зрением. Давай же не испытывать тонали и добрую волю богов и не подвергать ее опасности. Пока ты кормишь ее грудью, мы должны заботиться о твоем молоке, а оно может испортиться или даже совсем пропасть, например, от испуга или огорчения, вызванного каким-нибудь зрелищем. А мне трудно представить себе что-либо, способное испугать или расстроить женщину больше, чем празднование Шипе-Тотека. Для тебя, любовь моя, я готов на все, но об этом лучше не проси…

О да, ваше высокопреосвященство, я часто видел обряд почитания Шипе-Тотека, ибо то был один из важнейших ритуалов не только для мешикатль, но и для многих других народов. Церемонию эту можно назвать впечатляющей, даже незабываемой, но даже в то время мне трудно было поверить, что хоть кто-то может получать от нее удовольствие. Мне до сих пор неприятно вспоминать об этом празднике, и связано это вовсе не с тем, что я стал христианином и приобщился к цивилизации. Впрочем, если его преосвященству интересно и он настаивает…

Шипе-Тотека был богом — покровителем посева, его время наступало в месяце Тлакапсипе Юалицтли, что можно перевести как Мягкий Обмолот. То был сезон, когда мертвое жнивье урожаев прошлого года сжигали, а землю запахивали, очищая и готовя ее для новых посевов. Смерть, таким образом, расчищала путь жизни, что не чуждо и христианам, ибо Иисус Христос тоже умирает и возрождается, и это тоже по времени совпадает с севом.