Гэри Дженнингс - Ацтек

К тому времени я уже привык, что во время разговора юй-тлатоани буравит меня грозным взглядом. На других этот взор нагонял страху, но я постепенно начал воспринимать его как нечто обыденное, а потому почтительно сказал:

— Может быть, если Чтимый Глашатай соблаговолит выслушать, какие причины побудили меня вызвать на поединок придворного художника, то мой господин проявит снисходительность?

Правитель лишь хмыкнул, но я истолковал это как разрешение говорить и поведал ему историю, во многом схожую с той, какую рассказал своей супруге. Умолчал я лишь о событиях в Тескоко, поскольку не хотел, чтобы Ауицотль как-либо связал мое имя с гибелью Жадеитовой Куколки. Чтимый Глашатай снова хмыкнул, обдумывая, как я понял по его угрюмому молчанию, мой рассказ, и наконец произнес:

— Мы привлекли художника Чимальи к работе во дворце, несмотря на его презренную безнравственность, противоестественные плотские наклонности, а также мстительность и коварство, по той простой причине, что все это не имеет никакого отношения к умению создавать картины, а он делал это лучше всех мастеров, как современных, так и живших в прошлом. И если ты и не убил человека Чимальи, то, несомненно, убил художника. Теперь, когда ему выдавили глаза, он уже не сможет расписывать стены. А поскольку ему еще и отрезали язык, он даже не сможет раскрыть другим художникам свой секрет смешивания красок.

Я промолчал, но про себя с удовлетворением подумал, что теперь, лишенный зрения и речи, Чимальи уж точно не сможет рассказать Чтимому Глашатаю о моей причастности к разоблачению и казни его старшей дочери.

— Мы все еще гневаемся на тебя, — продолжил Ауицотль, как бы взвешивая доводы против меня и в мою пользу. — С другой стороны, приведенные тобой резоны могут смягчить вину. Мы не можем не признать, что состоявшийся поединок был делом чести. Мы не можем не признать также, что ты, повинуясь нашему указанию, сохранил жизнь если не художнику, то человеку Чимальи, а потому и сами намерены сдержать свое слово. Ты не понесешь наказания.

Я поблагодарил правителя, и благодарность моя, разумеется, была глубокой и искренней.

— Однако, — продолжил он, — поскольку мы произнесли нашу угрозу прилюдно, кто-то должен ответить за случившееся. — Я затаил дыхание, решив, что владыка имеет в виду мою жену. Он, однако, равнодушно сказал совсем другое: — Впрочем, мы подыщем на роль виновного кого-нибудь такого, кого нам будет не жалко лишиться. Главное, все должны знать, что я не произношу пустых угроз.

У меня отлегло от сердца. Возможно, вы посчитаете меня жестоким, но я не особо печалился о судьбе неведомой мне жертвы, скорей всего, какого-нибудь строптивого раба, обреченного умереть по прихоти тирана.

— Как только лекарь залечит его раны, — сказал в заключение Ауицотль, — твой старый враг будет изгнан из дворца. Отныне Чимальи придется зарабатывать себе на жизнь, попрошайничая на улицах. Ты славно отомстил, Микстли. Любой человек предпочел бы умереть, чем стать таким, каким ты сделал своего врага. А сейчас скройся с наших глаз, пока мы не передумали. Отправляйся к своей жене, которая, надо думать, тревожится за твою судьбу.

Разумеется, так оно и было. Цьянья страшно переживала, однако женщина из народа Туч никогда не позволит заметить свое беспокойство дворцовым служителям. Когда я вошел в наши покои, лицо жены оставалось невозмутимым до тех пор, пока она не услышала:

— Дело сделано. С Чимальи покончено. А меня простили. Цьянья заплакала, потом рассмеялась, снова ударилась в слезы и наконец, бросившись мне на шею, обняла с такой силой, словно вознамерилась никогда больше не выпускать меня из объятий.

Когда я поведал ей обо всем случившемся, жена сказала: — Ты, должно быть, валишься с ног от усталости. Приляг и… — Лечь-то я лягу, — заявил я, — но вовсе не затем, чтоб спать. Похоже, чудесное избавление от опасности всякий раз воздействует на меня одинаково.

— Знаю, — с улыбкой промолвила она, — я и сама это чувствую. Но ведь нам положено молиться…

— Нет более искренней молитвы, чем акт любви. — Но как же без кровати? — Пол дворцовых покоев уж всяко мягче, чем горный склон.

И кстати, я хочу напомнить тебе об одном обещании.

— Ах да, я помню, — сказала Цьянья. И медленно — не то чтобы с неохотой, но дразняще медленно — разделась донага, сбросив все, кроме ожерелья, которое повесил ей на шею мастер Такстем в Шикаланко.

Говорил ли я вам, мои господа, что Цьянья была подобна изящному сосуду из полированной меди, до краев наполненному медом и поставленному на солнце? Красоту ее лица я созерцал уже не раз, но красоту ее тела доселе знал пока только по прикосновениям. Теперь же, увидев жену раздетой, я понял, как права она была, желая подарить мне свою наготу после свадьбы.