Клара Фехер - Море

Позабыв об осторожности, Агнеш перебегала из одного помещения в другое. Не было видно ни кож, ни бочек с дубильными материалами, ни мехов — ничего. Снова подбежала к телефону! Но телефон не отвечал. Уже одиннадцать часов, и его, наверное, выключили.

Девушка в ужасе выбежала в переднее помещение. Вот дверь туалетной, а вот и массивная дверь с решеткой. Теперь уже совершенно отчетливо было видно с наружной стороны решетку и огромный замок.

«Я в заточении!» — мелькнула у нее мысль.

Опять подбежала к телефону. Но гудка все нет. Забыв обо всех других опасностях, она с ужасом стала понимать, что оказалась запертой за железной решеткой в пустом складе.

И вот она в плену.

Кто знает, когда откроют этот склад. Может быть, все вывезли на запад и до конца войны сюда никто не придет. Телефон не работает, выхода нет, разве только выброситься с верхнего этажа на улицу?..

Будет сиять солнце или бушевать гроза — ей все равно. Придет день или наступит ночь — ничто от этого не изменится. Теперь ей придется остаться здесь. Заболеет она, будет ранена осколком или, может быть, зажигательная бомба упадет на здание — все равно спасения нет, положение безвыходное.

Как долго можно прожить без пищи? Две недели? Три? А потом? Разве постучать в дверь, чтобы услышал дворник и выпустил ее? Но куда же ей потом идти? Или переждать день? А вдруг крестная придет? Или завтра заработает телефон? Все равно до завтрашнего утра она не в силах что-либо сделать. Уже за полночь, надо лечь и попытаться уснуть.

Агнеш насобирала в темноте обрезков тканей и мехов, бросила все это в угол и легла. Лежа на спине, она смотрела широко открытыми глазами в окно. Ракеты и снопы света вонзались в грозовое небо. Господи, только вчера вечером они играли в машину времени. Гадали, что будет через десять лет! Что будет завтра? Боже, что будет завтра?

Она сложила руки, но ни молиться, ни спать не могла.

На потолке зияет трещина. Один конец ее как бы разветвляется и напоминает четыре пальца скелета.

Эта картина невольно привлекла внимание Агнеш; при виде этой костлявой руки она лишилась сна.

Утром внутри склада царит сумрак. Матовые стекла на окнах, заклеенные на случай бомбежек полосами коричневой бумаги, почти не пропускают света.

Теперь склад уже не кажется таким огромным. Но голые полки, пустые шкафы по-прежнему нагоняют жуть. Телефон продолжает безмолвствовать. Она пробует включить свет: лампочки не горят. А время идет, вот уже пятый день никто не приходит. И она больше не сомневается, что склад эвакуировали и, может быть, до самого конца войны не будут им пользоваться.

Первые два дня Агнеш в отчаянии не знала, что ей делать. Броситься на дверь, застучать кулаками и позвать на помощь или сидеть тихо? Ведь более укромного места ей все равно на найти. Примерно в десять часов утра и одиннадцать часов вечера, как правило, начинали выть сирены. В такую пору в ней пробуждался инстинкт самосохранения, она обливалась холодным потом, от страха начинали стучать зубы, а в животе появлялась какая-то боль. Затем сирены оповещали отбой, и Агнеш, блуждая по складу, продолжала свои поиски среди пустых коробок, валявшихся на полу газет, обрезков меха, досок. На одном из прилавков она обнаружила буханку хлеба и кусочек сала. Кто-то начал было есть, да так все и оставил. С жадностью набросилась девушка на это сокровище, сразу все съела. Еще в первый день ей удалось найти в переднем помещении жестяной бидон с протухшей на дне водой и неприкосновенный запас еды, заготовленный на случай, если в дом попадет бомба. В небольшом ящике из-под сахара оказались бинт и четырехдневный рацион военного времени. Она засмеялась. По обнаруженному свертку было видно, что его приготовила крестная; тут было испорченное варенье, несколько банок томатов, две банки мясных консервов, кулек сухой таргони [24] Таргоня — сушеное тертое тесто. и сушеный чернослив. Это же пища! И не мало! Можно будет прожить несколько недель! Агнеш решила отказаться от всяких попыток к бегству. Ведь она хотела спрятаться, укрыться от бури. А разве ей найти убежище лучше этого?

В детстве она больше всего любила книгу о Робинзоне. Многие страницы заучивала наизусть, зачитывала их до дыр. Миллион раз создавала в своем воображении, мысленно рисовала картину гибели корабля. Вот утихает буря, и выброшенный волнами на берег Робинзон приходит в себя. Он осматривается вокруг на неизвестной земле, взбирается на скалистую гору и смотрит вниз. Во все стороны простирается море, безграничное сердитое море, — значит, он очутился на острове. И Робинзон восклицает: «Я сам этого хотел!»