Клара Фехер - Море

Ожидание тянулось мучительно долго. Надо было что-то предпринять. Сказать что-нибудь, пошевелиться, пойти вперед.

— Добрый вечер, господин управляющий. Прохлаждаемся?

Татар вздрогнул. Перед ним стоял Паланкаи.

— Красивая вилла, а? Не понадобится?

— Как вы здесь очутились, гауляйтер?

— Так же как и вы, еврейский наймит.

Татар покраснел.

— Еврейский наймит твой дед, а не я.

Паланкаи презрительно захохотал.

— Ну и чувствительны же вы стали, старина. Думаете, я не знаю, что вы здесь делали сегодня вечером? Закапывали золото господина Ремера, а?

— Эмиль, вы с ума сошли.

— Что ж, возможно, я его откопаю. Мне нравится эта вилла. Завтра же приобрету в свое владение.

— Эта вилла, к сожалению, уже не продается.

— Эх-ма! Неужели вы сами претендуете на нее?

— Разумеется. Она мне нужна.

— Давайте посостязаемся, кто сумеет приобрести, того она и будет. Но предупреждаю: вы поступите благоразумнее, если не станете ходить в швейцарский Красный Крест за лондонскими паспортами для Ремера и его супруги.

— Я не позволю…

— А как насчет папаши вашей жены? Почему это вы не записали в общегосударственный мобилизационный лист, что у вашей жены родословная не совсем чистая, а?

— Неправда…

— Господин Татар, не гоняйтесь за двумя зайцами. Если согласитесь, мы с вами вдвоем сумеем кое-что сделать.

— Восхитительно. У вашего нилашистского величества еще молоко на губах не обсохло.

— Напрасно смеетесь. Вам предоставлено право подписывать фирменные документы, зато у меня имеются связи, и, если понадобится, я смогу взять другого управляющего… но мы бы хорошо сработались. Ну?

— Что вам угодно?

— В данный момент горю желанием переехать на Швабскую гору. Здесь приятный воздух, к тому же я подцепил бабенку, за которую дома мне бы влетело от мамаши. Но, если вы для меня устроите другую виллу, я уступлю… Более того, смогу и вам оказать кое-какую протекцию.

Татар задумался.

— Если бы у меня была жена наполовину еврейка и в кошельке десять тысяч пенге от Ремера…

Татар невольно схватился за кошелек.

— Я уверен, что вы получили от старика кучу денег. Или по крайней мере вам их обещали, — продолжал Паланкаи, тогда как Татар терялся в догадках, знает ли обо всем этот щенок или говорит просто наугад.

— Погодите. У меня есть на примете одна вилла. Прекрасное здание, замечательный сад…

— Ну, тогда вы переедете туда, а я устроюсь здесь, — перебил его Паланкаи.

— Нет-нет… Я туда не поеду. Там живет мой знакомый, — почти со страхом произнес Татар.

— Ах, неужто у вас такая чувствительная душа? Кто хозяин?

— Врач, доктор Барта… Как мне помнится, у него в крови гоже есть что-то еврейское… Сегодня после обеда он громко ругал в фуникулере немцев. Многие слышали.

— А кто именно? — спросил Паланкаи.

— Например, вы и я, — ответил Татар.

Паланкаи присвистнул.

— Великолепно. Пошли, прогуляемся немного. Если будем проходить мимо, покажите мою виллу.

— Уже темно.

— Ну, как-нибудь увидим.

Татар осторожно переставлял ноги, будто ступал по яйцам: все боялся, как бы вдруг не зазвенело в кармане золото.

Прощание причиняет боль вовсе не в минуту расставания. Тогда еще держишь руку возлюбленного, еще видишь его, слышишь голос, которым он говорит с тобой, еще не вполне можешь себе представить, какая жизнь ожидает тебя без него. Только на завтра, на третий день или на десятый, когда бродишь по улицам и среди тысяч людей не находишь своего любимого, постепенно осознаешь свое положение. Ты напрасно вздрагиваешь при каждом звонке — это пришел не он. В твоем сердце скопляется уйма слов, хочется так много высказать, и освободиться от этого властного желания становится все труднее и труднее. Боже мой, разве можно обо всем написать в зеленой фронтовой открытке, исчерченной вдоль и поперек цензурой?

По ночам Агнеш просыпалась оттого, что громко плакала. Лицо ее, подушка были мокрыми от слез. В забытьи девушка прогоняла от себя страшные кошмары. Но каждую ночь ей снова и снова снилось, будто ее заперли в огромном здании, чем-то похожем на большую школу. На улице ревут сирены, вокруг вой и рокот, грохочут орудия, рвутся бомбы, языки пламени вздымаются к небу, а она в темноте бежит по нескончаемому коридору, совсем одна, силится открыть тяжелые железные двери, зовет на помощь, но никто не спешит на ее зов, никто не пытается вызволить ее. «Пустите!» — громко вскрикивает Агнеш и, охваченная ужасом, вскакивает с постели. Привычным движением руки нажимает кнопку, и комната озаряется приятным светом. Она вытирает вспотевшее лицо и тут же вспоминает Тибора. И, хотя сердце гложет какая-то боль, Агнеш готова опять погрузиться в этот сон, в огонь, грохот орудий, лишь бы не терзаться мучительным сознанием, что больше никогда не увидит любимого.