Павел Шестаков - Самозванец

Печальный парадокс заключается в том, что закрепощение народа началось именно тогда, когда возникли объективные условия для коренного улучшения его жизни. Русь неудержимо расширяла границы на востоке и настойчиво на юге. Появилась реальная возможность дать землю всем, кто может ее обрабатывать. Но возможность объективная пришла в прямое противоречие с субъективной алчностью «начальных» людей. Им нужен был крестьянин не свободный, но, напротив, прикрепленный к земле, плененный в своем отечестве, в вотчине, позднее в имении и усадьбе.

Как жестоко поплатятся потомки ненасытных! Можно понять Блока, оплакивающего шахматовское пепелище, но прежде необходимо понять тех, для кого усадьба была не очагом духа, а символом рабства, своего рода Бастилией. Лишая народ прав, невозможно лишить его права на гнев. Но это еще через столетия. А пока судьба столетий не решена. Еще есть надежда. Народ, понятно, не единодушен. Одни уходят искать счастья на новые земли, другие берутся за оружие, как Хлопко и его повстанцы, третьи ждут по исконной нашей надежде доброго царя, который принесет справедливость. Никто не знает, что таких царей не бывает. А вдруг?

И вдруг он появился. Истинный сын настоящего царя, да еще какой! Пострадавший от злых людей. Волей божьей чудесно спасенный из рук и от ножей убийц. А убийцы, яснее ясного, посланы Годуновым, тем самым Годуновым, что ввел проклятые урочные лета. Правда, царем и в дни убийства в Угличе, и в год указа о розыске был Федор. Но не блаженный же богомолец совершал такие злые дела! Совершал злодей, чтобы занять чужой трон. И господь не стерпел, поднял карающую десницу. Терпелив господь наш и нам велел терпеть. Но разве не он сказал: не мир, но меч?.. Вот и кончилось терпение, хватит!

— Здравствуй, законный государь Димитрий Иоаннович!

Так невероятно, как бывает только в жизни, переплелись интересы боярских заговорщиков с коренными потребностями земли. Переплелись, конечно, а не совпали.

Разные люди спешат под знамена.

Среди них казачество, воинственное сообщество непокорных, ушедших завоевывать земли, чтобы жить на них без бояр и дворян, а еще бы лучше — без царя. Но раз уже он есть, пусть будет «белый царь в Москве, а казаки на тихом Дону».

Все это хорошо понимал Годунов. Он вел против казаков не прямую, но целенаправленную борьбу, строил на юге линию укрепленных городков, которая отделила бы царские владения от ордынцев и блокировала неуправляемую опасную силу казачества. Но и казаки видели, что движет Борисом. Так как же им было не отозваться на призыв «сына» Грозного, царя, который, еще не оценив в казачестве угрозы, пытался использовать его как защиту от степняков и слал на Дон припасы и довольствие?

И все-таки Борис пытается склонить казаков на свою сторону в борьбе с самозванцем. На Дон послан дворянин Хрущов. Мы бы сказали, для контрпропаганды.

Поздно.

Казачий отряд держит путь под Киев, чтобы соединиться, примкнуть к собирающему силы Дмитрию. Возглавляет отряд атаман Карела, впоследствии прославивший себя обороной Кром, в обозе Хрущов. В оковах.

Вот как представил Пушкин встречу казаков с Дмитрием.

Самозванец.

Карела.

Самозванец.

После сцены патетической следует забавная.

Дмитрию представлен закованный Хрущов.

Как пишут очевидцы, Хрущов пал на колени, залился слезами и воскликнул:

— Вижу Иоанна в лице твоем. Я твой слуга навеки!

Чего не сделаешь для спасения шкуры, увидав сына Грозного! А вдруг он в отца?

К счастью для Борисова посланца, сын оказался не тем яблочком, что недалеко от яблони.

Дмитрий велит снять оковы.

Нетрудно представить состояние «пропагандиста»!

От радости тот безудержно болтает, перемешивая факты, слухи и собственные домыслы.

— Народ в Русском государстве ждет царевича, изъявляя свою любовь к нему! — заверяет Хрущов в эйфории.

Сообщает он и вполне реальные военные и политические сведения.