Гор Видал - Империя

— Пошлите Ханта в Белый дом. Пусть он объяснит… — Но Хэй знал, что мягкотелый Хант не сможет ничего втолковать Рузвельту в его самом имперском состоянии духа.

— Позвоните президенту. Скажите, что я иду.

— Хорошо, сэр. Надеюсь, вы поедете.

— Я хотел пройтись пешком. Но в эту жару…. — В последнее время не только ходьба стала невыносимо болезненной из-за непрекращающейся боли в пояснице, но и малейшее физическое усилие кончалось приступом ангины. Он сомневался, что дотянет до конца этого ужасного лета, и даже надеялся, что не дотянет.

Теодор был зловеще спокоен, когда Хэй появился в президентском кабинете с документами в руках. Тучный военный министр хотел выйти, но Теодор взмахом руки попросил его остаться.

— Телеграмма готова, Джон?

— Нет, мистер президент. — Хэй был формален в обращении, но не в поведении: почувствовав внезапную усталость, он без приглашения сел.

— Вы понимаете, что пока мы здесь сидим, конвент работает? — Знаменитые зубы нервно защелкали. — Мы следим за его работой по телефону в комнате заседаний кабинета. Из-за этого морокканского инцидента будет большая беда. Мы выглядим слабыми, нерешительными…

— Мистер президент, Пердикарис не является американским гражданином. Он — греческий подданный. Нас это не касается.

Тафт радостно просиял и хмыкнул, как положено полному общительному господину. Но вообще-то общительным Тафт не был. Это был заносчивый, вздорный, склонный к подозрительности человек. Но его знаменитая тучность почему-то всех к нему располагала.

— Слава богу, сорвались с крючка, — сказал он. — Сообщите прессе, чтобы они обращались к греческому правительству, а нас оставили в покое.

Просматривая собранные Хантом документы, президент, к изумлению Хэя, буквально закипал от гнева.

— Это все портит, — сказал он наконец. — Все! Я рассчитывал, что ваша решительная телеграмма всколыхнет конвент, страну и весь мир, возвестив, что ни одному американскому гражданину нигде на земном шаре не может быть причинен ущерб, за который не последовали бы кровавые репрессии, а глупый клерк из вашего ведомства раскапывает эту… чепуху! Нет! — И без того высокий тон перешел в крик. — Он родился в Америке. Его родители американцы. Это факты. Откуда мы знаем, что все здесь написанное правда? — Президент швырнул бумаги Хэю. — Этого мы не знаем. Придется проверять. Это значит, что наша миссия в Афинах начнет рыться в архивах, чтобы установить, отказался ли он от гражданства. Это требует времени. Слишком много времени. Я хочу, чтобы телеграмма была отправлена сегодня американскому генеральному консулу в Танжере. Понятно?

— Разумеется, понятно. — Хэй встал.

— Юридически… — начал Тафт.

— Я не адвокат, судья Тафт. Я — человек действия. Джон, напишите ее получше, эту телеграмму.

— Я буду классически лаконичен, как подобает директору компании «Вестерн юнион».

Хэй был уже у двери, когда Теодор его окликнул.

— Заприте досье на ключ, пока расследуется эта история.

— Но… — попытался что-то сказать Тафт.

— И не забывайте о своем здоровье, Джон, — крикнул президент вдогонку.

— Уже вспомнил, Теодор, — сказал Хэй, выходя из кабинета. Он уже придумал текст, который будет годиться даже для заголовка в херстовских газетах.

В своем кабинете Хэй лично продиктовал свою инструкцию генеральному консулу в Танжере: «Пердикарис живой или Райсули мертвый». Телеграфист пришел в восторг.

— Замечательно, сэр! Пусть эти черномазые знают, почем фунт лиха.

— Вот именно, — сказал Хэй. — А какой ритм! Не понимаю, зачем я бросил поэзию. — Он вернулся в свой кабинет и запер досье на Пердикариса в стол. От Линкольна до Рузвельта спираль не всегда шла вверх.

Штаб-квартира комитета «Уильяма Рэндолфа Херста — в президенты» располагалась в отеле «Джефферсон» в Сент-Луисе. Сам Херст занимал апартаменты над скромным одноместным номером рядового делегата от штата Небраска Уильяма Дженнингса Брайана.

Блэз с трудом прокладывал себе дорогу через переполненные приемные, за которыми находился командный путь Херста, — просторные комнаты, предназначенные для выставки торговых образцов, с видом на реку вдали. Жара была невыносимая, запах пота, табачного дыма и виски угнетающ. Блэз старался не дышать, пробиваясь сквозь толпу делегатов и приспешников, пользующихся херстовским гостеприимством.

Он постучал в последнюю дверь, она чуть приоткрылась. В проеме появилось озабоченное лицо Брисбейна; удовлетворенный, по-видимому, несомненной голубизной глаз Блэза, он впустил его внутрь.