Хосе Рисаль - Флибустьеры

— Ювелира Симоуна? — перебил один из студентов. — С какой стати этот еврей вмешивается в дела нашей страны! А мы еще покупаем у него, помогаем ему наживаться…

— Тише! — зашикал другой, которому не терпелось узнать, как это отец Ирене одолел столь грозных противников.

— Против нашего проекта выступали даже крупные чиновники — директор администрации, начальник полиции, китаец Кирога…

— Китаец Кирога? Этот гнусный сводник…

— Да замолчи ты!

— Проект хотели уже положить под сукно и замариновать еще на многие месяцы, но тут отец Ирене вспомнил о Высшей комиссии по начальному образованию и предложил, чтобы проект, поскольку в нем говорится о преподавании испанского языка, рассматривался этой комиссией, которая и вынесет решение…

— Но ведь комиссия эта давно бездействует, — заметил Пексон.

— Именно так и ответили отцу Ирене, — продолжал Макараиг. — А он возразил, что как раз представляется удобный случай ее возродить. Воспользовавшись присутствием дела Кустодио, одного из ее членов, он предложил не откладывая создать особую комиссию во главе с доном Кустодио, чья энергия всем известна. Проект передали дону Кустодио, и он обещал разобраться в течение этого месяца.

— Да здравствует дон Кустодио!

— А что, если дон Кустодио будет против? — спросил пессимист Пексон.

Весть, что проект не сдали в архив, так обрадовала всех, что об этом никто не подумал. Все уставились на Макараига — что скажет он?

— То же самое спросил и я у отца Ирене, а он, с этакой хитрой улыбочкой, мне ответил: «Мы много успели, мы добились создания комиссии, противник вынужден принять бой… теперь надо только повлиять на дона Кустодио, чтобы он не отступил от своих либеральных убеждений и изложил дело в благоприятном свете, — тогда победа за нами; генерал держится нейтрально».

Макараиг перевел дух.

— А как на него повлиять? — с нетерпением спросил один из студентов.

— Отец Ирене посоветовал мне два способа…

— Китаец Кирога! — сказал кто-то.

— Э, что ему Кирога…

— Дать взятку!

— Вздор! Он кичится своей неподкупностью.

— А я знаю! — осклабился Пексон. — Танцовщица Пепай.

— Верно, верно! Танцовщица Пепай! — подхватило несколько голосов.

Пепай была смазливая молодая особа, по слухам, весьма близкая к дону Кустодио; когда поставщикам, чиновникам и просто интриганам надо было чего-то добиться от достославного советника, все шли к ней. Хуанито Пелаэс, который тоже был знаком с танцовщицей, предложил свои услуги, но Исагани отрицательно мотнул головой, — довольно и того, что им помогает монах; искать заступничества Пепай в таком серьезном деле — это уж чересчур.

— Ну, а второй способ?

— Обратиться за поддержкой к адвокату, сеньору Пасте, — дон Кустодио слушается его, как оракула.

— Это мне больше по душе, — сказал Исагани. — Сеньор Паста филиппинец, когда-то он учился с моим дядей. Но как к нему подойти?

— Об этом надо подумать, — внимательно посмотрел на него Макараиг. — У сеньора Пасты есть своя танцовщица, то бишь вышивальщица…

Исагани опять мотнул головой.

— Да не будьте таким пуританином! — вмешался Хуанито Пелаэс. — Цель оправдывает средства! Я эту вышивальщицу знаю, зовут ее Матеа, у нее мастерская, где работает много хорошеньких девочек…

— Нет, нет, господа! — запротестовал Исагани. — Испробуем сперва честные способы. Я отправлюсь к сеньору Пасте, и если уж я ничего не добьюсь, тогда действуйте вы через всяких танцовщиц и вышивальщиц.

Против этого никто не возражал. Было решено, что Исагани немедленно повидается с сеньором Пастой и вечером в университете сообщит друзьям о результатах встречи.

Итак, Исагани явился к адвокату, считавшемуся одним из самых умных и влиятельных людей в Маниле. Даже монахи спрашивали у него совета в затруднительных случаях. Юноше пришлось подождать: в приемной было много клиентов; наконец настала его очередь, и он вошел в кабинет, или, как говорят на Филиппинах, в «контору».

Вместо приветствия адвокат кашлянул и мельком глянул на ноги посетителя; он не поднялся с места, не пригласил сесть и продолжал писать. Исагани довольно долго стоял, рассматривая сеньора Пасту. Адвокат сильно состарился, поседел, широкая лысина пролегла почти до макушки. Лицо его было угрюмо и желчно.

В кабинете царила тишина, только из соседней комнаты доносилось шушуканье писцов и скрип перьев, яростно терзавших бумагу.