Борис Поляков - Кола

– Андрейка! Андрей! Ну полно тебе спать, полно! День на дворе.

Подчиняясь, Андрей проснулся. Окошко серело светом. На дворе похоже на солнце. А у нар стоит дядя Максим. Он улыбчивый, дядя Максим, домашний.

– Что я сулил тебе?

– А чего? – Андрей тоже ему улыбнулся.

– Выпустить тебя велели. Афанасий вон подле дверей торчит. Вставай, хватит тут почивать. И нам поспокойнее без тебя.

Приятность в груди разлилась. Андрей вскочил, сгреб дядю Максима, поднял, кружась по камере, поставил на ноги и спрятал лицо в морщинистой его шее. Тело Максима старое и костистое. А стоять так минуту хорошо было.

– Сломать эдак можешь меня, – Максим не отстранялся, гладил его по спине как маленького. – Жить-то, может, ко мне надумаешь?

– Если Лоушкины не примут, дядя Максим, тогда лишь. Ты прости, я у них жил. Да и люди они мне милые. И кузня у них. А у меня по ней душа плачет.

– Люди они уважаемые по Коле, верно. За честь пожить в ихнем доме.

– Я к тебе приходить буду, дядя Максим. И снег непременно с твоей крыши скину.

– Ладно уж, собирайся.

– А что собирать?

– Утиральник возьми свой. Мыло, корзину.

Из темных сеней подызбицы поднялись по ступенькам: опахнуло снегом, оттепелью, весной, заслепило глаза. Андрей зажмурился от тысячи солнц, остановился, вдыхая воздух, потягивался. Кто-то крепко толкнул в плечо. Андрей оглянулся: Афанасий, смеясь, протягивал ему руку.

– Что, поослаб, браток? – Они обнялись, завозились, тискаясь, упали и покатились. Афанасий изловчился, сел сверху, норовил бросить в лицо колючим снегом. – Кормить тебя надо! Ос-лаб!

Андрей, счастливый, лежал, отмахивался лениво и хохотал. Нет, он чувствовал – не ослаб. Он рад был до слез Афанасию. И зажал Афанасию ногу, вывернулся, насел сверху.

– Да мы с тобой за тот раз еще не сквитались. Должок с тебя!

– Хо-хо-хо! – ржал Афанасий. – Подмял!

Андрей вдруг близко увидел его лицо. И снова, как при аресте, подумалось: до чего же они схожи с Нюшкой.

Те же повадки в движении глаз, губ. Сразу представилась Нюшка, вкус ее поцелуев. Чуть Афанасия не расцеловал.

Афанасий вопросительно смотрел, перестал баловаться.

– Послушай, брат, а где же ты все-таки был в тот вечер? – И поднялся вслед за Андреем, поспешил положить на плечо руку. – Ей-богу, верю, не брал ты

Маркелова жемчуга. Но ведь и не гулял ты. Ведь не можешь поклясться мне, что гулял?

– Не могу, Афанасий.

– Так где же ты был?

– Что хочешь со мной делай, не могу сказать. Даже тебе. Прости ты меня за это. Христом-богом прошу, прости. На колени перед тобой стану!

– Эко тебя, – сказал Афанасий. – Аж слезы выступили. Ладно. Может, в слободку ты, а?

– Я бы не стал таиться, – засмеялся Андрей.

– Верно, чего там! А может быть, потом скажешь?

– Если кто и узнает от меня, то ты самый первый. Дай срок только.

– Ладно, пошли. Ждут дома. – И зашумел стоящему поодаль Максиму: – Эй, караул государев! Дядя Максим, приходи в гости.

...Это неожиданно было, что Нюшка вошла во двор. Она по времени должна еще в гостях быть. И остальные в воскресенье разошлись все. В доме ни души. И Андрей оробело опустил руки: ох, не надо бы им наедине встречаться.

Его только вчера из блошницы освободили. Нюшка со смехом к нему обращалась при всех, озорно. Лишь глаза на миг залучатся, сковывая его теплотой, радостью, а потом снова – будто не было ничего – у Нюшки только смешки да шуточки.

Ворота двора – и одни, и вторые – открыты настежь. Солнечный свет от снега. И сквозь щели двора солнечные лучи. Нюшка в них как с подружками на гулянье, завлекая на ходу, идет. Кацавейка распахнута, цветастый платок на плечах. Праздничный сарафан, кружевная кофта. Щеки с улицы разрумянились. Близко подошла, склонила чуть набок голову. А глаза еще полны смехом, васильковые, озорные, манят глубиной.

Андрей знакомо почувствовал, будто сила большого омута снова его заворачивает к себе. И если сейчас промедлить, не воспротивиться – закружит обоих в водовороте.

Было такое с ним. Перед самым солдатством едва не стоило жизни. Про тот омут страхи рассказывали в деревне. Он урчал, кружа толщи воды, и заглатывал взахлеб все, что успел к себе завернуть. С яра можно было часами смотреть на него.

Андрею тогда повернуться бы лучше и плыть на стремнину, а он лежал на спине, едва поводя руками, и выжидал, словно кто-то его завораживал: обожди еще, обожди. Пусть тебя поднесет поближе.

И теперь с ним было что-то похожее. По уму-то лучше уйти бы сейчас от Нюшки. Иначе может добром не кончиться: и из дому его, и из кузни вышвырнут. И Нюшке может испортить жизнь. И стоял, неизвестно чего выжидая, лишь опустил глаза.