Борис Поляков - Кола

– Может, новый лист завести? Или лучше всех в храм позвать?

Шешелов не ответил, пошел на дождь.

– Люди-и! Если вы не хотите подписывать этот лист, давайте заведем новый. Приходите в ратушу...

Ему не дали докончить.

– В ратушу! В ратушу! После дождя в ратушу! – дружно и радостно кричали купцы.

Толпа стояла еще. Но задние уже уходили.

Шешелов вернулся к столу недовольный, мрачно сказал чиновникам:

– Вы, господа, тоже можете разойтись. Спасибо за службу.

Он подул на озябшие пальцы, погрел их дыханием. Не глядя ни на кого, склонился, писал на листе:

Как сей последний ложно именуется мещанином, ибо он только причислен и не может быть по закону даже допускаем на мирские сходы, как человек, лишенный доброго имени, то за сим никто не осмеливается продолжать подписи по сему акту в добровольном своем пожертвовании и за сим возобновив таковой для подписи желающих, покорнейше прошу не предлагать оного тем, которые не имеют на то права.

Городничий Шешелов.

Он свернул и подал благочинному подписной лист. Площадь почти опустела. Подошел Герасимов, позвал к себе его и отца Иоанна. Шешелов отказался. Он почувствовал, что устал.

– Нет, – сказал, не глядя на него. – Я хочу остаться один.

Поморы стояли у крыльца ратуши. Их было пятеро, может шестеро, Шешелов не считал. Он увидел их из окна и поглядывал безучастно сверху: мало ли для чего остановились они тут утром. В успех он уже не верил. Но когда подошли к ним двое, а потом еще и еще подходить стали, вдруг радостно пронеслась догадка: они все к нему. Дождался-таки! Пусть на третий день, но они пришли! Милиция будет! Будет новый подписной лист!

Обрадованный, он почувствовал в себе силы, заторопился, заходил суетливо по комнате. Хвори как не бывало. Надо немедленно что-то делать. Скинул шаль с плеч, олений жилет. Открыл дверь в коридор, зазвонил в колоколец, закричал вниз, Дарье, на кухню:

– Воды горячей мне!

Все было ясным, простым и радостным. Они собираются, они ждут. Подбежал к окну, посчитал торопливо: их было уже за двадцать. Уходить как будто не собираются. Степенно стоят, не машут руками, не спорят и не кричат. Дошло, уяснили, что потерять могут, если милицию для охраны себя не выставят. А он-то, старый болван, что только не передумал за эти дни! Обида с собрания не утихала...

Дарья принесла воду. Он сел у зеркала, мыльной пеной намазал щеки. Бритва не дергала и не рвала. Сейчас он будет совсем здоров. Как же хорошо! Скоро будет тепло. Он пережил зиму, а летом будет здоров. И будет защищать Колу. Поморы одумались. Хорошо, что снова не били в колокол. Хорошо, что сами пришли коляне. И стало стыдно на миг: а может, пока сидел он в комнате наверху, Герасимов с благочинным говорили с колянами, по домам ходили и уговаривали?

Он встал, поправил на ремне бритву и посмотрел в окно. Колян было уже за тридцать. И они еще подходили. К нему собираются. Не было среди них Герасимова и благочинного, не показывался Пайкин. Но Шешелов значения этому не придал. Стоят коляне, поморы и покрученники. Не шумят, трезвые, с виноватым видом.

Э-э, он поожидал их! И день ждал, и другой. Да как ждал! Сход совсем его доконал, прихворнул даже. Правда, постоял на дожде с открытой головой. В тот же день одолела хворь. Забрался в постель, Дарье велел грелку в ноги поставить, кутался в одеяло, а из головы все не шло: как же они могли?! как не видят?! Восьмого пролежал весь день, никого не хотел видеть. И Герасимова с благочинным не принял. Они посидели у Дарьи на кухне, попили чаю, ушли. Ну и ладно. То уж больно прытки, все видят, а на собрании будто воды набрали в рот... На следующий день Дарья праздновала сороки святые, вторую встречу весны, пекла жаворонки – горячие сдобные булочки, внутри пустые. Он поел их, напился с морошкой чаю, поспал. Он хотел быть здоровым. Натер ноги водкой с уксусом, под оленьи пимы шерстяные носки надел. Дарья поглядывала неодобрительно.

– Эдак ноги недолго испортить. Приучи их только к теплу, они потом зададут.

– Что же ты посоветуешь?

– Водой снеговою натирать надо. И на ночь и поутру.

Шешелова знобило, он холодной воды боялся.

– Ты во вред мне лукавишь... – рассердился на Дарью. – Тебя только слушай. Говорила, что лето теплое и сухое будет. Где оно, теплое?

Непогода, начавшаяся в день схода, не уходила. То дождь мелкий и хлёсткий, то мокрый снег хлопьями.

— Будет, батюшко, лето, будет.

– Когда оно будет? За окном видишь что?