Борис Поляков - Кола

– Это проповедь, – жестко сказал благочинный, – она не тебе, мне приличествует. Тебе же не рассуждать, а сказать надо прямо: да или нет. Только ты о сейчас живущих подумай. Тут, дражайший, война идет. Это понимать надо. А то, может стать, и земли не вернешь, и Колу потеряешь. Сказывали мне, как инвалидные шумели. Верно опасность видят: придут иностранцы и сожгут город. Или себе возьмут. А так хоть одна беда с плеч. С другой же Архангельск помочь может.

– Наше письмо о помощи должно быть там уже, – сказал Шешелов.

– Ну-у, – уклончиво протянул Герасимов, – это еще двояко быть может. В Архангельске господа на дело не скорые.

– Не веришь, что помощь окажут? – спросил Шешелов.

– Всякое может быть. У царя сейчас забот и на Черном море хватает...

– А вы, отец Иоанн?

– Думаю, больше надеяться на себя надо. Кола всю жизнь оборонялась сама. Насчет граничных столбов я с вами почти согласен.

– Почти?

– Инвалидных, думаю, лучше оставить в Коле. Не стоит бренчать оружием на границе. Пусть видят норвежцы, как вы сказали: мы ее признаем и заново обозначаем.

– Я тоже так думаю, – Герасимов поднял глаза на Шешелова, – не надо с ружьями инвалидных. Там люди. Обстроились, обжились за годы. Да и голод у них.

– Пожалуй, – медленно сказал Шешелов. И подумал: «Коляне – народ горячий. Что случись на границе, а они с оружием. Кто их удержит?» И кивнул на раскрытую карту, спросил: – Что ж, тогда проведем черту для порядка? А то в ратуше и карты настоящей нет.

– Что ж, выходит, надо, – кивнул благочинный. – О живущих сейчас заботимся.

Герасимов пододвинул карту к себе, обмакнул перо в чернильницу и вздохнул.

– Помоги, господи! Пусть дети судят или не судят нас. Их дело, – и стал аккуратно вести черту.

– Все разумно, – сказал благочинный, – и о живущих сейчас заботимся, и город думаем сохранить.

Шешелов был доволен. Потер в нетерпенье руки.

– Ну, – сказал он, – теперь на исправнике все замкнулось. Хотелось бы сегодня его послать.

– ...Я не поеду, – исправник тягуче глянул на Шешелова, откинулся на спинку стула и не отвел взгляда. Сегодня он себя дерзко вел. Уязвлен, что позвали ночью, долго в комнате писаря продержали, а люди ниже его и при нем в кабинете Шешелова остались.

— Почему? – спросил Шешелов мягко.

— С теперешним положением Колы забот много, а я один. И из губернии есть наказы по службе. – Подкупающая его улыбка исчезла, он смотрел непокорно.

— Кто же должен их ставить?

— Не могу знать. Не мне губерния велела.

— Не вам? – Шешелов достал шнуровую книгу, раскрыл и подвинул исправнику. – А это кто расписался?

— Ну и что? Вы понудили меня. – И улыбнулся Шешелову в глаза, нагло усмехнулся, словно хотел сказать: не трожь меня, подобру говорю, не трожь.

Шешелов опешил. «Так, наверное, себя соглядатай у петрашевцев вел. Знал – ему никто ничего не сделает. А этот что про меня знать может? Из губернии повелели что-нибудь? Будто я ему с контрабандой попался».

Они сидели друг против друга с улыбками. Шешелов не знал, как с исправником договориться.

– По-вашему, я должен ехать обозначать границу?

– А кто же еще? – И улыбнулся опять нахально. – Это не шуточное дело – граница! Там с норвежскими комиссарами говорить надо. А я маленький человек для них.

Шешелов прошелся по кабинету. Исправник сидел все так же полуразвалясь, и это начало бесить Шешелова. Становилось стыдно перед Герасимовым и благочинным за себя, за свою беспомощность. А как тогда перед лопарем дворянина в себе почувствовал! Но исправника не поэтому сломать надо. Знаки на границе должны стоять – вот задача.

Шешелов продолжал улыбаться.

– Волею государя поставленный городничим в Колу, я обязан все сам делать? Столбы ставить, мосты чинить, крепость, улицы подметать?

Он еще сдерживался. Он еще помнил: после него и уездного судьи исправник третье лицо в городе. Он помнил это и тогда, когда почувствовал, что его уже понесло, когда сказал мягко:

– Вы не поднялись, когда городничий встал.

Исправник, может, и не расслышал или вид такой сделал.

– Не знаю, не знаю. Мне из губернии дела поважнее приказывают.

– Извольте встать, – тихо сказал Шешелов. Он недослушал, чем велела заниматься тому губерния.

С удивлением исправник взглянул на него, скривил губы:

– Что?

Все мерзкое Шешелову воплотилось на миг в исправнике. И случайно увиденное в зеркале лицо, и соглядатай у петрашевцев, и слухи о взяточничестве, и постоянные ябеды в Архангельск, и еще что-то неведомое, чего не знал Шешелов и что питало такую наглость. И он скомандовал резко: