Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

В прочих отделениях та же беда.

Раненых много. Их отправляют в тыл, в полевые госпитали. А те, кому сегодня посчастливилось уцелеть, переобуваются и меняют одежду – по крайней мере, в 3-м и 4-м батальонах, где все промокли до нитки после купания в «трупной» речке. Долго еще от их шинелей будет исходить этот смрад!..

А на русско-германском фронте набирала силу затяжная окопная война.

К середине ноября 10-ю армию растянули по всей линии Северо-Западного фронта, что проходила по Восточной Пруссии от Иоганнисбурга на юге до села Мальвишкен [70]на севере. Ее командующий, генерал Сиверс [71], который сменил на этом посту «не в меру деятельного» генерала Флуга, смог успешно развить начатое своим предшественником наступление. Вплоть до двадцатых чисел он с боями продвигался вперед, мало-помалу тесня арьергарды немцев. Только и те не лыком шиты. Сумели-таки остановить неприятеля на линии Мазурских озер и Ангерапской позиции. Бои здесь развернулись упорнейшие. Некоторые деревни по нескольку раз переходили из рук в руки. Стрельба и бесконечные атаки затягивались до глубокой ночи, когда уже только зарева пожаров освещали заваленные трупами улицы.

Ни в одну из сторон чаша весов не склонялась. Войска начали активно зарываться в землю – там, где встали, где пришлось залечь под смертельным огнем.

В отличие от первого, летнего похода на Пруссию, немецкое население в этот раз дало деру вслед за своими войсками. Пустовали отдельные дома и даже целые деревни. Люди, похоже, собирались второпях и уходили налегке, взяв только самое необходимое. Помимо кучи ценных вещей, во многих квартирах оставались забытые клетки с попугаями либо канарейками, бегали без присмотра собаки да кошки, брошенные своими хозяевами на произвол судьбы. Кое-где попадались накрытые столы с недоеденным обедом, а на кухонных плитах стояли полные кастрюли со свежеприготовленной пищей… Только все окна побиты, мебель переломана. Посуда, статуэтки и прочая фарфоровая мелочь разнесены вдребезги ударами прикладов… Чьих? Нет, не германских. Это русский Ванька постарался. В том числе и Костычев руку приложил…

На каком-то перекрестке, когда уже достаточно углубились в Пруссию, колонна 57-й дивизии проходила мимо одиноко стоящего дома. Дернул же черт Костычева с Верховым зайти в этот дом! Хозяева покинули его в спешке, как и большинство других, что встречались потом. Две прилично обставленные комнаты – мягкая мебель, большие напольные часы, красивые занавески, картины, даже пианино. А на столе раскрытая книга и забытые очки.

Иван присвистнул:

– Мать честная… Это кто же здесь жил-то? Барин, что ль, немецкий?

– Вряд ли, – угрюмо процедил Андрейка. – Обыкновенный крестьянин. Зажиточный только. У них большинство крестьян зажиточные.

– Это как же?.. У мужика, да эдакие вещи?

Недобро усмехнувшись, Верхов сказал с ехидцей:

– Германские крестьяне, Ваня, живут не в пример нам, убогим. Богато живут. Мы с тобой стоим сейчас в доме самого обыкновенного простолюдина.

Костычев был поражен до глубины души. Какое-то время они с Андреем глядели друг на друга, чувствуя подступающую злость. Потом вдруг, не сговариваясь, взяли свои винтовки за стволы и давай крушить прикладами все подряд. Били тщательно, с должным прилежанием, ругая на чем свет стоит «проклятых зажравшихся немцев». Часы, посуда, картины – ничто не уцелело…

Повсюду встречались эти разгромленные, а вовсе не ограбленные, немецкие дома, на которых простой русский мужик вымещал свою злобу. Он, выросший в нищете, не мог подавить в себе раздражения и животной ненависти при виде богатства и благополучия врага. Он привык, что так живет один лишь барин. Этого своего, русского барина он тоже не очень-то любил. Но богатое жилище простого мужика, да еще того «гада немца», из-за которого пришлось бросить дом и топать на войну, вызывало прямо-таки чувство неконтролируемого бешенства. Вот и громили «это непотребство», а то и сжигали.

Как говорится, с глаз долой, из сердца вон…

Заняв Арис, 3-й Сибирский корпус втиснулся в дефиле между озерами Шпирдинг – самым большим в Пруссии – и Левентинер, где был остановлен германцами. Застучали кирки, замелькали лопаты. Саперы усиленно пилили бревна, делая из них заграждения, окутанные колючей проволокой.

Закапывался и 226-й полк.

– Мы ж землянцы, – шутя, философствовал Верхов. – Потому для нас в земле сидеть самое то. Верно я говорю, братцы?

Солдаты согласно кивают, посмеиваясь и сверкая улыбками сквозь дым самокруток, а Кульнев теребит ус и вдруг выдает угрюмо: