Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

В гостинице его поджидал уже не один, а целая компания офицеров-пограничников. К ротмистру присоединились еще трое.

– Почему бы хозяевам не подкрепить голодающий Генеральный штаб, – хохотнул ротмистр, любезно приглашая к столу.

Ужин был поистине лукулловский. От напитков Борис отказался, позволив себе лишь одну рюмку коньяка, зато поел с аппетитом, решительно прервав свой вынужденный суточный пост. Когда уже доедал, рядом, как черт из табакерки, появился вездесущий стрелок:

– Ваше высокоблагородие, до отъезда еще полтора часа. Извольте пока поспать. Вам здесь постель приготовлена.

Прям волшебник какой-то.

Сергеевский с удовольствием воспользовался и этой возможностью немного отдохнуть. Сердечно поблагодарив пограничников за прекрасный ужин, пошел за солдатом в номер. Заботливый стрелок разбудил его в половине третьего ночи. Из Граево выехали еще затемно. Снова по шоссе на Райгрод, потом налево, к границе. Когда свернули на проселок, забрезжил рассвет, а около четырех часов автомобиль уже подкатил к сараю на вершине холма.

Штаб не спал. Посреди сарая за небольшим столиком сидел страшно утомленный командир корпуса. Офицеры штаба расположились кто где, на низких жердях и на соломе, наваленной прямо на земляном полу. Генштабисты, прибывшие из стрелковых бригад, никуда не ушли, а тоже были здесь, чтобы дождаться решения командующего. Отдав телеграфную ленту, Борис доложил ответ генерала Флуга. Как выяснилось, Бринкен зря время не тратил. Пока Сергеевский катался в Граево, он издал приказ на марш к Сувалкам. Размножив, его стали раскладывать в конверты, чтобы разнести по штабам.

Казалось бы, дело сдвинулось, наконец, с мертвой точки. Но не тут-то было…

– Телефон с Августовом работает, – сообщил подошедший Земцов.

– Отлично! – обрадовался Борис, но, увидев, что Мишель почему-то мрачен, спросил с подозрением: – А в чем подвох?

Тот кисло улыбнулся:

– Подойди к аппарату и узнаешь. Там Наркевич тебя спешно просит.

Капитан Наркевич, один из офицеров штаба, оставленный в Августове для связи. Что ему вдруг понадобилось от Сергеевского?

Зайдя в палатку телефонистов, установленную возле сарая, Борис взял трубку:

– Капитан Сергеевский у аппарата.

– Борис Николаевич, – послышался голос Наркевича, – я только что с телеграфа. Туда из штаба фронта передан приказ корпусу в один переход отойти в Августов.

– Что?! – Борис не поверил своим ушам. – Генерал Флуг одобрил наше решение наступать на Сувалки…

– Знаю. Но Жилинский посчитал это рискованным и приказал отменить. Так что отступайте.

Продолжая сжимать замолчавшую трубку, Борис не двигался с места, застыв точно изваяние. Все катилось в тартарары. Зачем было убеждать Бринкена действовать более решительно? Для чего мотаться ночью в Граево и назад? Зачем, наконец, нужен был этот стремительный марш на Маркграбово, отнявший столько сил и оказавшийся вдруг никому не нужным? Армию Ренненкампфа, на спасение которой изначально направили корпус, теперь приказано бросить на произвол судьбы. Достаточно выгодное положение корпуса виделось командованию опасным, и потому оно погонит финские части обратно на сорок пять верст, не считаясь ни с усталостью солдат, ни с моральным климатом в войсках.

В первую минуту Сергеевский боролся со страстным желанием наплевать на приказ, притвориться, будто ничего не слышал по телефону, и скрыть это нелепое и позорное распоряжение. Не решился… Потом еще не раз пожалеет об этом, а тогда…

Приказ о наступлении успели задержать и стали писать другой – на отход.

Штаб потянулся по маршруту восточной колонны. Вместо того чтобы следовать со всеми автомобилями по новой, хорошо накатанной дороге, командир корпуса почему-то решил вести его целинными тропами, взявшись лично указывать направления. Верхом, сопровождаемый конными штабистами, в окружении сотни конвоя, бедный, совсем потерявший душевное равновесие, старик Бринкен представлял собой жалкое зрелище. Ужасно волнуясь, он ругал шоферов почем зря. Орал, бросаясь то вперед, то назад, угрожая кому-то судом. Несмотря на эти бесплодные потуги, колонна растянулась на три-четыре версты, увязая в раскисшей земле. А когда с трудом выползла, наконец, на твердый грунт, двинулась шагом в обычном порядке – справа по три – в промежутке между отступавшими частями. Промежутков этих наблюдалось в избытке, и были они чересчур большими. Немудрено, если части едва плелись, обескураженные тем, что снова отступают, так и не встретив неприятеля.