Генри Миллер - Плексус

– Доброе утро, Ген! Доброе утро!

– Доброе утро, Джордж! Доброе утро, Герби!

– Погоди вставать, Ген, сперва Герби затопит печку.

– Ладно. Это было бы неплохо.

– Как спал?

– Как убитый.

– Теперь понимаешь, почему я не тороплюсь выздоравливать?

– Счастливый ты человек. Ты рад, что не умер?

– Ген, я и не собирался умирать. Когда был при смерти, дал себе слово, что не умру. Жизнь слишком хороша.

– Ты прав. Слушай, Джордж, давай обманем всех и будем жить вечно, что скажешь ?

Герби встал, чтобы затопить печку, потом забрался обратно в постель и закукарекал.

– Что теперь? – спросил я. – Будем лежать, пока не позовут завтракать?

– Верно, – отозвался Герби.

– Потерпи немного, Ген, и отведаешь кукурузных оладий, какие печет его мамаша. Во рту тают.

– Будут яйца; ты что предпочитаешь? – спросил Герби. – Вареные, глазунью или омлет?

– В любом виде, Герби. Какая, к черту, разница? Яйца есть яйца. Я могу и сырыми их пить.

– И бекон, Ген. Это вещь. Толщиной в палец.

Так начался второй день, за которым последовала дюжина других, похожих один на другой как две капли воды. Как я уже сказал, нам в ту пору было по двадцать два, двадцать три, но мы еще не повзрослели. У нас на уме были одни игры. Каждый день мы отчебучивали что-нибудь новенькое. «Проявлять инициативу», как называл это Джордж, было так же естественно, как дышать. В промежутках мы прыгали со скакалкой, метали кольца, играли в шарики и чехарду. Даже в пятнашки. В уборной, которая была во дворе, мы держали шахматную доску, на которой всегда поджидала незаконченная партия. Частенько мы все вместе усаживались там на корточки. И что за странные разговоры вели мы в том скворечнике. Вечно о матери Джорджа, и при этом только хорошее. Какая, мол, это святая женщина и прочее. Однажды он завел разговор о Боге, о том, что Он непременно должен существовать, поскольку только Он мог исцелить Джорджа. Герби с благоговением слушал – он преклонялся перед Джорджем.

Как-то Джордж отвел меня в сторонку, чтобы сказать кое-что по секрету. Мы собирались избавиться от Герби на часок или около того. Джордж хотел познакомить меня с деревенской девчонкой; ее можно было вызвать условным сигналом и встретиться у моста.

– Она выглядит лет на двадцать, хотя еще малолетка, – сказал Джордж, когда мы торопливо шагали к мосту. – Конечно, девственница еще, но жуткая сучка. Можно тискать как и сколько хочешь, но не больше. Я уж и так пробовал, и эдак, не дается.

Звали ее Китти. Имя, очень ей подходившее. Довольно страшненькая, но кровь в ней так и играла. Лакомый кусочек, да не укусишь.

– Привет, – сказал Джордж, когда мы скользнули к ней под мост. – Как поживаешь? Хочу познакомить тебя с другом, он из города.

Она протянула ладошку, горячую и вздрагивающую от желания. Мне показалось, что она зарделась, но, скорее всего, это был просто ядреный деревенский румянец.

– Обними-ка его покрепче.

Китти обняла меня и крепко прижалась жарким телом. Не успел я опомниться, как ее язык был уже у меня во рту. Она покусывала мои губы, мочки, шею. Я запустил руку ей под юбку, под фланелевые штанишки. Протеста не последовало. Она стонала, бормотала какие-то слова. Наконец она содрогнулась, и я почувствовал, как ладонь моя увлажнилась.

– Ну как, Ген? Что я говорил?

Мы немного поболтали, чтобы дать Китти прийти в себя, а потом с ней «схватился» Джордж. Под мостом было холодно и сыро, но мы трое так распалились, что ничего не чувствовали. Джордж снова попытался овладеть Китти, но та сумела увернуться.

Все, что ему удалось, – это просунуть его ей меж ног, где она и зажала его, как тисками.

Когда мы выходили на дорогу, Китти спросила, нельзя ли ей как-нибудь навестить нас в городе – когда мы туда вернемся. Она никогда не бывала в Нью-Йорке.

– Конечно, – сказал Джордж, – приезжай, Герби тебя проводит. На него можно положиться.

– Но у меня денег нет, – сказала Китти.

– Об этом не беспокойся, – заявил великодушный Джордж, – мы о тебе позаботимся.

– А мать отпустит? – спросил я.

Китти ответила, что матери нет до нее дела.

– Главное – отец, совсем загонял меня.

– Ничего, – сказал Джордж, – что-нибудь придумаем.

Расставаясь, она по собственному почину задрала подол и попросила понежить ее напоследок.

– Может, – сказала она, – в городе я не буду такой робкой. – Потом, повинуясь порыву, расстегнула нам ширинки, извлекла члены и – чуть ли не благоговейно – поцеловала. – Я буду мечтать о вас сегодня ночью, – прошептала она, едва не плача.