Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Кроме подобных развлечений, водгейцам нечем заполнить пустоту души: «Редко повстречаешь здесь юношу или девушку, которые знают собственный возраст, еще реже обнаружишь парня, который видел книгу, или девицу, видевшую цветок» (с. 179 наст. изд. [186]), поэтому в головах местных жителей царит полнейший хаос, и в этой среде не вызывает удивления тот, кто «верует в Господа и Спасителя нашего Понтия Пилата, распятого за грехи наши, а еще в Моисея, Голиафа и других апостолов». Морли, в данном случае не расходясь с мнением автора, саркастически комментирует: «Ну и ну! <���…> Неужели нельзя было направить хотя бы одну христианскую миссию не на Таити, а сюда, к нашим же соотечественникам в Водгейт!» (с. 182 наст. изд. [187]).

Образ Водгейта контрастирует с описанием промышленного предприятия Траффорда. Траффорд основывает свои действия на «верной модели отношений между работником и работодателем», и тем самым добивается прибыльного «вложения капитала». В Водгейте «единовластно правит Труд», и любое «вмешательство или влияние чистого капитала вызывает мгновенный отпор» (с. 178 наст. изд. [188]); каждый мастер самостоятельно ведет дело, с деспотической жестокостью распоряжаясь своими учениками. У Траффорда идеально организован производственный процесс: в рабочем поселке «на каждой улице был колодец, позади здания фабрики — общественные купальни; школы находились под надзором бессменного викария местной церкви» (с. 197–198 наст. изд. [189]). В Водгейте нет «никаких общественных зданий: ни церквей, ни часовен, ни ратуши, ни конторы, ни театра», а грязные улицы служат «рассадниками проказы и чумы, чьих испарений было бы вполне достаточно, чтобы отравить воздух всего королевства и наслать на всю страну лихорадку и моровые язвы» (с. 180 наст. изд. [190]). Если фабрика Траффорда, будучи примером поведения просвещенного аристократа, предстает в романе как выражение младоанглийского утопизма Дизраэли, то Водгейт, равно как и окруженная ореолом зловещей заговорщической таинственности церемония вступления одного из персонажей в тредюнионистскую организацию (см. с. 233–238 наст. изд. [191]), воплощает собой дизраэлевский гротеск, который выявляет отрицательное отношение писателя к политической программе чартистов. В этом плане и Водгейт, и означенная церемония, восходящая к традиции готического романа, наглядно подтверждают убеждения Эгремонта (и самого автора), согласно которым только аристократия нового образца способна вывести народ из его несчастного состояния, тогда как попытки простого люда самостоятельно «отстоять свои права закончатся лишь его же страданием и разладом».

Эти самые «попытки отстоять свои права» завершаются изображенным в романе народным бунтом, столь же, по пушкинскому выражению, «бессмысленным и беспощадным», как русский и любой другой. Показательно, что именно водгейтцы, «которых в народе прозвали „чертовыми котами“» (с. 391 наст. изд. [192]), становятся носителями его разрушительной силы.

Они крушили и грабили. Обыскивали дома и выносили всё ценное. Разоряли погреба. Провозглашали пекарей врагами простого народа. Экспроприировали без разбора склады всех заводских и казенных лавок. Били окна, выламывали двери. Портили газовое освещение, чтобы по ночам города оставались во тьме. Штурмом брали работные дома, сжигали на рыночной площади налоговые книги. Велели устроить массовую раздачу ломтей хлеба и свиной грудинки для черни. Хохотали и предавались веселью посреди пожаров и грабежей.

Шейла Смит дает следующий комментарий:

После того, как парламент в 1842 году отверг вторую чартистскую Национальную Петицию, по многим частям страны прокатились забастовки и стачки; в том же году произошел и «вентильный бунт» (изображенный в «Сибилле», книга VI): ланкаширские фабричные рабочие, требуя восстановить размеры оклада уровня 1840 года, устремились со всех сторон к Манчестеру (у Дизраэли Моубрей), выводя из строя на фабриках клапаны паровых котлов, тем самым лишая фабрики энергии и останавливая их работу.

Однако при рассмотрении «Сибиллы» как художественного произведения нет необходимости вдаваться в подробности «вентильного бунта» 1842 года и останавливаться на том, насколько точно автор воспроизводит его в романе; можно вполне удовлетвориться выводом Блейка о том, что в «Сибилле» Дизраэли «дает весьма реалистичную картину жизни в мрачных северных фабричных городах, которые формировали благодатную почву для чартизма» (Blake 1966b: 212). В этой «реалистичной картине» наряду с ее историческим субстратом, об источниках которого речь еще впереди, должное место следует отвести обобщающему вымыслу писателя, нашедшему свое выражение в гротескном образе «чертовых котов» и их предводителя Саймона Хаттона.