Бенджамин Дизраэли - Сибилла

<���…> посредством благовидных речей власть перешла от короны к некоему парламенту, члены которого назначались ограниченным, избранным классом, который, в свою очередь, не имел обязательств перед страной, голосовал и вел обсуждения тайно и регулярно получал плату от небольшой группы влиятельных семей, с помощью подобного механизма обеспечивших себе постоянный доступ к королевской казне.

Как отмечает Блейк, Дизраэли в той части своей историко-политической концепции, которая касается XVIII века, не проявляет «подлинного исторического чутья» и занимается «пропагандой, а не историей», прибегая к «проецированию обстоятельств своего времени на события прошлого» (Blake 1966b: 273). Когда же Дизраэли переходит к современной ему эпохе, он дает «гораздо более точную картину сложившейся ситуации». Поэтому историко-политическая концепция Дизраэли «может рассматриваться как реакция на истолкование истории вигами, которое после их политического триумфа в 1832 году грозило стать общепринятым» (Ibid.: 194). Здесь идет речь о когнитивном аспекте историко-политической концепции Дизраэли, безусловно, важном для него. Концепция эта обладает и эстетической функцией. В «Конингсби» и «Сибилле» она вложена в уста персонажей, и ее пропагандистский эффект укоренен в композиционных сцеплениях этих двух художественных произведений.

В обоих романах повествователь в своих комментариях следует историко-политической концепции Дизраэли, но в каждом из них она отражена по-разному. В «Конингсби» на момент завязки исповедуемые рассказчиком взгляды резко отделяют его от всех остальных персонажей и направлены на то, чтобы убедить читателей в справедливости занимаемых им позиций, — и только по мере развертывания сюжета воззрения Конингсби и его друзей сближаются с воззрениями повествователя. В «Сибилле» уже в начале романа комментарии рассказчика иллюстрируются историей рода Греймонтов-Эгремонтов-Марни и, переплетаясь с ней, включаются в развитие сюжета: этот род служит наглядным примером «искусственной аристократии», которая возвысилась благодаря своему обогащению во время «объезда монастырей и сбора различных податей» (с. 20 наст. изд. [71]); Чарльзу Эгремонту, представителю этого рода, по воле автора суждено превозмочь свою принадлежность к «искусственной аристократии» и, соединив судьбу с девушкой по имени Сибилла, ведущей происхождение от исконной аристократии, взять на себя миссию героической личности. В подобном развитии сюжета повествователю принадлежит активная роль.

В «Сибилле» постоянно присутствует рассказчик; он отстаивает потенциал героической личности, демонстрирует воздействие, которое конкретные люди могут оказывать на последователей, и обращает внимание на приоритет руководства незаурядных личностей перед представительной формой правления. Есть в этом рассказчике нечто от фигуры пророка, прозорливого творца, чьи мысли занимает res publica (лат. — «общее дело». — И.Ч.).Повествователь строит свою речь так, как если бы его сознание было идентично коллективному сознанию нации <���…>. В сознании рассказчика заключена ретроспекция, которая простирается далеко за рамки царствования Генриха VIII, вплоть до норманнского вторжения.

Именно такая поза позволяет повествователю воскликнуть:

О Англия, славное и древнее королевство, воистину необычайны судьбы твоих правителей! Мудрость саксонцев, норманнская доблесть, управленческий гений Тюдоров, народное сочувствие Стюартам, дух последних гвельфов, которые сражаются против своего подневольного государя, — вот они, те высокие качества, что на протяжении тысячи лет обеспечивали твое национальное развитие.

Теперь же, констатирует рассказчик, правящее «загадочное большинство <���…> держится в таком же секрете, как и состав какого-нибудь венецианского тайного собрания» (с. 49 наст. изд. [73]), а самыми «великими бедами» современной ему Англии являются «отданная под залог аристократия, рискованная коммерческая деятельность за рубежом, внутренняя торговля, основанная на болезненной конкуренции, и угнетенный народ» (с. 31 наст. изд. [74]). Приводя к завершению сюжет романа, повествователь подчеркивает, что он обращается ко всей «воскресающей нации», убеждая ее «не впадать в отчаяние, а искать зачатки национального благоденствия в правильном осмыслении истории своей страны и запале дерзновенной юности» (с. 439 наст. изд. [75]).