Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Когда Винтер внушает Контарини мысль о том, что «всякий человек — от гончара до поэта — создан для того, чтобы творить», можно подумать, будто он читал соответствующие рассуждения Тёйфельсдрёка в карлейлевском «Sartor Resartus», в которых труд объявляется средоточием смысла жизни, а его высшей формой признаётся труд творческий (см.: Carlyle 1858: 120, 139–140). Представления Контарини о двойном назначении поэта — не только творца прекрасного, но и участника «политического обновления страны» — соприкасаются с «религиозным радикализмом» Тёйфельсдрёка в том смысле, что последний, «перекроенный портной», решает в конце повествования искать практические средства для переустройства общества.

Безусловно, ни Винтер, ни Контарини, равно как и их творец, не были знакомы с «Sartor Resartus», поскольку рукопись произведения Карлейля находилась в это время у Меррея и была отвергнута им как раз перед тем, как издатель согласился публиковать «Контарини Флеминга» [59]. Дизраэли и Карлейль работали над указанными произведениями почти одновременно, и неудивительно, что в том и другом фиксируется как общее для обоих писателей влияние Гёте, так и наметившееся на рубеже 1820–1830-х годов изменение концепции английского романтизма, в которой всё большее значение придавалось общественной функции поэта. Поэтому колебания Контарини между политикой и искусством следует рассматривать в двух планах: как проявление автобиографизма в романе — Дизраэли еще окончательно не выбрал свой жизненный путь — и как результат воздействия чисто литературных факторов.

Как отмечает Шварц, поводырем Контарини в различных обстоятельствах, с которыми он сталкивается, является индивидуальный опыт, основанный на эмоциональной природе героя. Во время своей первой встречи с Контарини-мальчиком Винтер дает ему совет: «Никогда не извиняйся за проявление чувств. Помни: извиняясь за это, ты извиняешься за истину» (Disraeli 1832: 52). Контарини следует наставлению Винтера. Когда его индивидуальный опыт, продиктованный увлечением Христианой Норберг, требует реализации в творчестве, он пишет роман; когда опыт подобного рода подсказывает ему необходимость отказа от деятельности «практического человека», он прекращает блестяще начатую карьеру; когда после гибели Алкесты у него возникает непреодолимое «желание писать», он отдается творчеству. Шварц замечает по этому поводу: «Посредством образа Контарини Дизраэли вновь подтверждает воззрение романтиков, согласно которому главный источник знаний заключен в индивидуальном опыте, а истина находится не в окружающем мире, но в нас самих» (Schwarz 1979: 41). Именно о таком типично романтическом подходе к индивидуальному опыту говорит Контарини, начиная свою «психологическую автобиографию»:

Я желаю написать книгу, которая от начала и до конца будет истиной: произведение, в котором страсть, мысль, действие и даже стиль будут порождены опытом моего собственного чувства, работой моего собственного интеллекта, моим собственным наблюдением за произошедшим, собственным анализом выразительного таланта.

Хотя Контарини в студенческие годы одно время зачитывается Вольтером, в романе доминирует не просветительская, а романтическая эстетика. Там нет дробности жанровых характеристик, свойственных предыдущим романам писателя. Композиция произведения трехчастна с самостоятельным сюжетным центром в каждой из двух первых частей и отсутствием его в третьей. В первой части сюжетным центром повествования служит конфликт внутренних устремлений героя; автобиографичный по существу, он исчерпывается к моменту расставания Контарини с отцом; во второй части сюжетный центр — романтическая любовь Контарини к Алкесте, не имеющая прямых параллелей в биографии писателя; третья часть основана на впечатлениях Дизраэли от путешествия по Средиземноморью и Ближнему Востоку, и в ней использована та же композиционная схема, что и в путешествии Вивиана Грея по Германии. Финальная исповедь барона Флеминга-старшего, помещенная перед эпилогом, в котором герой подводит итог своим исканиям, нарушает исходную посылку романа о сочетании в темпераменте Контарини противоположных задатков ввиду смешанной крови, и это становится причиной композиционного сбоя в повествовании.

Рассказ в «Контарини Флеминге» ведется от первого лица. Герой в начале романа поясняет: «Я изобразил с некоторыми подробностями чувства своего раннего детства; впрочем, результатом этим я обязан особому свойству своей аналитической и точной памяти <���…>. Ибо конечно же в те юные годы я никогда не думал о себе <���…>» (Ibid.: 22). «Аналитическая и точная память» плохо служит повествователю. В тех редких случаях, когда Контарини отграничивает свои воспоминания от момента действия, он удовлетворяется лишь беглым критическим взглядом на свое прошлое. Так, рассказывая о чувстве самодовольства в период своей службы личным секретарем отца, он замечает: «Когда я вспоминаю, каким был в ту пору, мне трудно вообразить более неприятного человека» (Ibid.: 159). Но даже тогда, в отличие, например, от более позднего диккенсовского «Давида Копперфилда», тематически близкого «Контарини Флемингу», у Дизраэли читатель не получает представления о том, как «разные временные периоды в воспоминаниях сталкиваются, сопоставляются, врываются в настоящее» (Гениева 1989: 129). Для реализации своего намерения написать «психологическую автобиографию», перекликающегося с желанием Контарини подвергнуть анализу человеческую душу, у Дизраэли, видимо, не нашлось надлежащих художественных средств, и оно так и осталось неосуществленным.