Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Достигнув совершеннолетия и сделавшись сам себе хозяином, молодой герцог Сент-Джеймсский оказывается в центре внимания лондонского светского общества: чета Фитц-Помпеев устраивает в его честь прием, куда приглашены представители видных аристократических семейств; юноша обедает с Георгом IV (1762–1830; правление: 1820–1830 годы; см. ил. 92), своим крестным отцом, и занимает полагающееся ему место в Палате лордов. Со всех сторон он слышит похвалы собственной персоне и, поддаваясь им, не может «устоять против убеждения, что он — высшее существо даже по отношению к тем, кто его окружает». Отсюда произрастает уверенность юноши, будто «мир <���…> создан исключительно ради его удовольствия» (Disraeli 1903: 34) — и молодой герцог погружается «в океан наслаждений» (Ibid.: 31).

Получив от опекуна отчет о состоянии своих имущественных дел, герцог Сент-Джеймсский обнаруживает, что в годы его несовершеннолетия мистер Дейкр отлично их вел. Юношу начинают терзать угрызения совести: за всё это время он не удосужился возобновить личное общение с мистером Дейкром. Когда же такая возможность появляется — герцог встречает своего опекуна и его взрослую дочь Мей на балу в одном из аристократических домов Лондона, — он ощущает себя «в положении, достойном Гамлета» по отношению к дяде, так как из-за влияния Фитц-Помпея воспринимал мистера Дейкр а в ложном свете; в действительности последний оказывается «одним из наиболее утонченных людей в этом изысканном обществе» (Ibid.: 54).

Еще большее впечатление на молодого герцога производит Мей Дейкр. Он поражен не только ее красотой, но и остроумием, а также меткими и колкими репликами, которыми она отвечает ему, когда он пытается с ней заговорить. Однако сама Мей далеко не в восторге от Джорджа Огастеса.

У нее сложилось представление, будто она способна проницательно судить о характере человека при первой же встрече; в силу этой фатальной аксиомы она всегда попадала в рабскую зависимость от первого впечатления и неизменно становилась жертвой предвзятости.

Сложившееся у Мей предубеждение против Джорджа Огастеса имеет для героя печальные последствия. Когда юноша, влюбившись, делает ей предложение, он получает решительный отказ, который сопровождается словами: «Вы поступаете импульсивно, а не из принципа» (Ibid.: 116).

Отсутствие «принципа», то есть убежденности в правильности своих поступков, является как раз тем свойством, которое характеризует поведение молодого герцога до пробуждения в нем чувства к дочери мистера Дейкра. По словам Мэтью Розы, «герцогские резиденции и поместья, его балы, содержанки и чистокровные лошади становятся лондонской сенсацией» (Rosa 1936: 108). Однако век этой сенсации недолог. Мода на молодого герцога сменяется модой на лорда Мэрилебоуна, который экстравагантностью и богатством затмевает первого. Повторяемость данной ситуации указывает на инертность сложившейся традиции, во власти которой находится герой. Он просто подражает тому, что принято в лондонском свете. Автор замечает:

<���…> жизнь большинства людей неизменно вынуждена являть собой подражание. Мысль — это труд, на который способны немногие; истина же требует для своего постижения равное количество отваги и проницательности <���…>.

<���…> немногие способны избавиться от уз, что тяготят их, и бороться за самопознание; еще меньше тех, кто, обретя искомый талисман, способен направить полученную после такого просвещения энергию на цели, которые близки его естеству.

Именно такую нравственную эволюцию, доступную, по мнению автора, лишь немногим, претерпевает его герой. Отказ Мей Дейкр выйти за него замуж повергает герцога Сент-Джеймсского в отчаяние, пробуждает в нем «исконные семена человеческой добродетели» (Ibid.: 324), и, когда Джордж Огастес думает о Мей, его мысли обращаются «только к тому, что является чистым, святым, прекрасным, спокойным и светлым» (Ibid.: 246). Идеальный образ женской красоты, глубоко запавший ему в душу, помогает молодому герцогу стойко переносить удары судьбы. Непомерные траты на обновление лондонского особняка наносят серьезный удар по кошельку юноши. Он теряет огромные суммы за игрой в карты, картина которой представлена у Дизраэли с хогартовской беспощадностью:

В комнате было, разумеется, жарко, как и должно быть в этой преисподней. Там они и сидели, сгрудившись, совершенно забыв обо всём, кроме напряженной игры, за которой они неотрывно следили. В комнате, если не считать Тома Когита, не было ни одного человека, который сумел бы вспомнить название города, где они жили. Почти затаив дыхание, сидели они там и во все глаза следили за каждым ходом карточной игры, и каннибальская свирепость на их лицах выражала совершенную неспособность сочувствовать своим собратьям по рождению. Все формы коллективного существования были давно позабыты.