Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Эти ужасные события произошли уже после того, как шестеро ополченцев Эгремонта поднялись по лестнице Круглой башни Моубрейского замка. Несколько ранее их встретил взволнованный дворецкий лорда де Моубрея; он же внушил им, что теперь, когда замок снова в их руках, необходимо спасти хранилище архивов — ведь мистер Бентли своими глазами видел, как Морли и его спутники, движимые каким-то злым умыслом, направились в эту важную комнату.

Морли и его спутники тем временем заняли выгодную позицию на верхней площадке лестницы.

— Сдавайтесь! — крикнул командир ополченцев. — Сопротивление бесполезно!

Морли прицелился, но курок спустить не успел: его опередил ополченец, который стоял позади остальных и со своего места мог прекрасно разглядеть, что замышляет Морли; Стивена ранило в грудь, и всё же он выстрелил, так толком и не выбрав цель и ни в кого не попав. Ополченцы ринулись наверх. Теряющий сознание Морли и его соратники отступили; струсили все, за исключением Чертовсора, который сражался храбро и умело и, в свою очередь, был слегка задет саблей. Ополченцы ворвались в хранилище почти одновременно со своими противниками, оставив Чертовсора позади; тот упал и, проклиная ранившего его «капиталиста», в итоге умудрился бежать. Морли рухнул, добравшись до хранилища. Остальные сдались.

Стивена ранило в грудь.

— Морли! Стивен Морли! — воскликнул командир ополченцев. — Вы, вы здесь?!

— Да. Пропал, погиб {636} , — ответил тот слабым голосом. — Нет, не нужно мне помогать. Это бесполезно, и я не желаю помощи. Почему я здесь — это тайна, и пусть она останется таковой. Общество несправедливо осудит меня; поборник мира, скажет оно, был лицемером. И будет неправо, как, впрочем, и всегда. Смерть горька… — продолжал он, тяжело вздыхая и с трудом произнося слова, — еще горше от вашей руки… но справедлива. Мы с вами уже сражались друг против друга, Эгремонт. Я думал, что прикончу вас тогда, но вы спаслись. Наша с вами жизнь с первой же встречи превратилась в борьбу. Ваша судьба направляла мою. И теперь я чувствую, что пожертвовал жизнью и славой — вот мое последнее пророчество — ради вашей выгоды и чести. О, Сибилла! — и с этим именем, с этим вздохом, так и не успевшим до конца сорваться с его губ, адепт моральной силы и апостол человеческого сонма испустил дух.

Тем временем Сибилла, отрезанная от своих друзей, которые бежали через подземный ход, осталась лишь под защитой Гарольда — даже Уорнера потеряла она в суматохе. Она тщетно оглядывалась по сторонам, высматривая знакомые моубрейские лица; но вот после недолгих бесплодных поисков вдалеке послышались громкие возгласы; за ними последовали выстрелы из мушкетов, и напуганная толпа, окружавшая Сибиллу, рассеялась, словно по волшебству; оставшись одна, девушка притаилась в углу цветника; издалека по-прежнему доносились жуткие крики, вопли и визг, беспорядочные выстрелы продолжались, и пороховой дым тянулся к ее укрытию. Со своего места Сибилла видела, как толпа разбегается по всему парку, а потому решила, что ей лучше остаться на месте и переждать весь этот ужас. Она догадалась, что прибыли какие-то войска, и надеялась, что если она не будет покидать своего убежища, то сможет избежать чудовищной опасности. Но пока она утешала себя этими мыслями, на сад опустилось темное облако дыма. Оно не могло стать результатом стрельбы из мушкетов или карабинов; завеса была слишком плотной даже для артиллерии; через мгновение в этой черной массе засверкали искры; затем пронзительные крики и вопли, которые стали несколько тише, вновь раздались с пущей силой и яростью. Замок горел.

Пока захмелевшие «чертовы коты» обчищали винные погреба, проверяли каждый стенной шкаф и каждый угол, они неистово размахивали факелами — и подожгли нижний ярус замка; неизвестно, была ли то неосторожность или безумный умысел, но именно этот поступок предрешил их участь; и пламя, что какое-то время оставалось незамеченным, теперь полыхало в большинстве комнат. Напившийся до беспамятства Епископ лежал в главном погребе среди своих старших помощников, что были в таком же состоянии; весь пол винного погреба самым настоящим образом застилали распростертые туши бунтовщиков, черные и раздувшиеся, словно оцепеневшие мухи в свои последние дни. Погребальный костер сыновей Водана был грандиозен; они сами сложили его, сами же подожгли; и пламя, взметнувшееся над моубрейской цитаделью, возвестило изумленной стране о том, что вскоре великолепная имитация норманнского владычества канет в небытие; оно же поведало и о безжалостной судьбе, постигшей жестокого дикаря, который так самонадеянно осмелился присвоить себе титул Освободителя Народа.