Наоми Френкель - Дом Леви

Два года она не видела Филиппа. Выросла, и однажды встретила его на большом собрании сионистов: сидела рядом с ним в президиуме, представляя Движение.

После собрания они вышли прогуляться по городскому парку. Была весенняя ночь, когда всех гуляющих овевает запах изобильно расцветших белых цветов, лепестки которых прилипают к одежде, застревают в волосах, вызывая, казалось бы, ненужные, но весьма важные тысячи слов.

– Чудо из чудес, – шептал ей Филипп, – происходит в этой цветущей вселенной, оставил тебя зеленой девчонкой, а нашел красивую девушку.

Белла начала работать секретаршей в офисе Филиппа.

Все члены группы «Анти-Оскар» перешли из переулков жить в Дом халуцев, и Белла тоже перешла туда, оставив отчий дом.

Вместе, всегда мы были вместе.

Постукивают колеса вагонов метро в долгих и темных тоннелях.

«Я не смогу оставить моих товарищей. Слишком мы связаны, с тех пор, когда бегали по переулкам, и нас окружали серые унылые дома, нищета, прущая из всех углов. Все скопом искали мы укрытие в далях, чтобы туда сбежать. Как этого не понимает Филипп? Ведь именно он и ввел меня в Движение. И он знает, что требование мое справедливо. Филипп, иронизирующий над всем миром, требующий в своих проповедях уезжать в страну Израиля, отвергает, как надоедливую мысль, такое требование к самому себе. Мол, профессия его задерживает. А ведь он не так уж ее любит? Нет под его доводом никакого основания. Несомненно, что-то иное задерживает его и не дает ему принять ясное решение. Это стоит между нами приговором, что любовь его ко мне не крепка и несовершенна – вот и вся правда!»

Вагоны пустеют. Входят новые пассажиры. Исчезли лица рабочих. Чиновники едут с работы. Публика сдержанная, уважающая себя.

На скамье, напротив Беллы, незнакомец спит сладким сном.

«Уже тогда мне следовало это понять, в тот летний день у озера. Филипп был так далек от меня, погружен в тяжелые размышления. Стоял у озера и следил за моей тенью на воде. Я тогда уже чувствовала, что не к тени моей он тянулся, и мысли его были не обо мне».

Белла почувствовала острую боль в груди. «Так пробуждается новая жизнь – болью в груди. Словно эта только набирающая силу жизнь защищается от самой мысли о себе. Когда оставит меня эта боль? Жизнь расцветает жаждой роста, развивающегося тогда, у озера, в тот летний день, под сенью отчаяния. Я хотела приобрести Филиппа. Для меня, только для меня! Как я его ждала в темном коридоре. Он обрадовался мне, но грусть не исчезала с его лица. В этом вся правда. Так из разрывов, которые не срастаются, возникает новая жизнь. Из большой любви, которую я пыталась спасти, и скорби, которую жаждала стереть, и родилась эта новая жизнь. Судьба ее предрешена от начала Сотворения».

Поезд остановился. Открываются двери. Белла выходит на перрон, медленно поднимается по ступенькам станции. Течь с неба все еще не прекратилась. Она ощущает ее уколы на лице, не обращая на них внимания. «Что будет? Надо решить. Ведь я все-таки люблю Филиппа.

Любовь нельзя отменить решениями. Но это безрадостная любовь. Счастье мое превратилось в скорбь, и она обуревает мою кровь сильнее всякой радости. Надо просто поговорить с ним завтра, без всяческих сантиментов. Верно, я уже не буду романтической девушкой, лучшие часы моего счастья прошли».

Улицы пусты. Редкий прохожий промелькнет и исчезнет. Дома в этом квартале, стоят смирно, выстроившись по линейке. В воздухе витает запах воска, которым служанки натирают стены, нависшие над ступенями. Камни мостовой навощены до ослепительного блеска, словно Бог послал воинство ангелов-служителей, и они вычищают каждый камень. Сегодня кажется, что мыльная смесь сходит прямо с неба вместо дождя. Этим Бог поощряет праведность законопослушных граждан – набожных жен профессоров, государственных чиновников, тайных советников, юридических советников, почетных пенсионеров, всех населяющих квартал – этих Минхен, Паулинхен, Харминхен, Пилминхен.

Уважаемый этот квартал однажды, как гром среди ясного неба, постигла беда в лице молодежной ватаги, которая обосновалась с большим шумом в одном из домов, в этом затоне тишины.

Они сразу же стали самой горячей темой разговоров жителей квартала.

– Кто они такие? Покупают самые дешевые продукты в бакалейном магазине. Не платят за квартиру. Какой-то еврей-филантроп дал им это жилье. Ясно, зачем это сделал: провоцировать добропорядочных германских граждан. Таков он, характер евреев с давних времен – раздражать и лишать покоя окружающих их коренных жителей.