Ицхак Шалев - Дело Габриэля Тироша

В тот вечер я нашел подругу по несчастью. «Оба мы упали лицом на землю, – подумал я про себя, приблизив ее к ноздрям, – ты – с высокой ветки, я – с высоты иллюзий», Все дни до стрельбища я воображал, что могу попасть в волосок. Не знал, что мне необходимы очки, и всей силой своего воображения не мог представить, что от нажатия курка ствол «вэбли» настолько уклонится. Товарищи не позволили себе даже на йоту усмехнуться моим успехам, гордясь точностью своих попаданий. Господин Тирош, разбирая результаты первой стрельбы, указывал лишь на необходимость крепче сжимать рукоятку револьвера и учитывать уклонение ствола при выстреле. Но я ощущал особое чувство, подобное тому, которое охватывало меня от неумения быть наравне со сверстниками в играх и гимнастических упражнениях. Не уклонилась от меня еще одна разница, разделяющая нас. В то время как я сжимал в пальцах шишку, ребята сжимали в ладонях совершенно иные памятные вещи. Это были патроны от пуль, которыми они стреляли. Долго еще после этого я размышлял над тем, какое значение имеет эта разница в будущем. Получалось, что кто-то рождался вдыхать запах хвойных шишек, а кто-то вдыхать запах пороха. Когда я рассказал об этом Габриэлю спустя несколько дней, он ответил, что точно как я любит больше запах сосновых шишек, чем запах пороха. Снова он решил уклониться от проблемы, которая мучила меня: так и не было мне понятно, по каким ясным лишь ему причинам я был выбран им в нашу пятерку? Но на этот раз я не продолжил расспросы.

В тот вечер Габриэль был необычно к нам добр. Он был буквально одухотворен случившимся. Уже сойдя с автобуса на ближайшей от его дома остановке, мы почувствовали, что идем с ним не на очередные занятия, а на праздник. С приходом в его квартиру, он исчез на несколько минут, чтобы припрятать оружие, и после этого мы все окунулись в праздничную атмосферу, которая еще никогда не царила в этом доме.

«Наша первая боевая стрельба сегодня – важный этап в нашем продвижении к цели. Еще несколько таких стрельб, и мы станем настоящим стрелковым отделением.

Мы чувствовали высшую гордость, ожидая, что он скажет нам о последующих занятиях, но он вообще об этом не говорил. Мы поняли, что мысль его обращена к другим вещам.

«Что вы учите сейчас по литературе?» – Спросил он.

Все мы скривили носы. Это было нашим ответом.

«Дошли ли вы до творчества Шнеура?»

Я ответил, что мы еще не дошли, и нет шансов, что дойдем, ибо для господина Дгани ивритская литература кончилась на Бялике, а все, что написано после него, не стоит читательского внимания.

Габриэль, реагируя на мнение коллеги по преподаванию, снял с полки томик стихов.

«Прочту вам из Шнеура».

И он прочел нам поэму «Дар».

Даже сейчас, в возрасте, когда стихи уже не производят на меня того впечатления, которое было в те годы, поэма эта находится среди произведений, к которым я возвращаюсь снова и снова. Но тогда впечатление было огромным. Габриэль словно рубил строки невероятной исповеди боевого мужского начала, исповеди дружбы и любви (любви, в которой главное – верность и дружба, основанная на этой верности). От всего этого веяло мужеством и печалью. Сегодня, когда я читаю первые строки поэмы:

мне слышится живой низкий голос Габриэля, и словно освещенные молитвой молодые лица, из которых в живых осталось только двое, встают перед моим взором во всей своей красоте и наивности.

Когда Габриэль дошел до строк, сравнивающих мужскую дружбу с любовью женщины к мужчине, мы взглянули друг на друга, словно открылась нам правда, которая таилась в нас давно, но мы не могли ее выразить: