Ицхак Шалев - Дело Габриэля Тироша

Не знаю, есть ли в современном языке иврит много таких слов, которые совершили революцию, как слово «стрельбище». В любом случае, нет иного слова, которое так заставляло трепетать сердца парней и девушек до провозглашения государства. Вовсе нелегко было каждому из нас дойти до настоящей стрельбы. До этого мы долго тренировались целиться незаряженным оружием в положении стоя, с колена, лежа. Множество раз мы заряжали и опорожняли обойму. И даже после того, как мы были готовы к стрельбе боевыми патронами, не всегда для нас находилось время на стрельбище, находящемся за городом. Опыт молодежи из еврейских поселений давал им большую возможность, чем нам, а мы должны были долго дожидаться, пока для нас находилось время и место на стрельбище, с учетом дурного глаза и злонамеренного уха. В любом случае большой отрезок времени отделял от момента, когда нам возвещали, что мы готовы к стрельбе, до реальной стрельбы. Это время напрягало наши нервы и воображение, которое без конца вертелось вокруг предстоящих испытаний, опережая более осторожную реальность, которая предпочитала оставаться в тени и взвешивать свои шаги. Все это время мы говорили только о том, что считалось для нас невероятно важным: стрелять боевыми патронами, чтобы показать свое умение попадать в «яблочко» или, хотя бы, в ближайшие к нему круги. Эти цветные круги долго стояли перед нашими глазами после стрельбы. Кружась и пылая в воздухе, они уносились в дальние дали. Пишу эти строки и вспоминаю, что господин Тирош не считал столь важным точность наших попаданий в картонные мишени, на которых мы упражнялись позднее, в подпольных организациях и в армии. Господин Тирош направлял оружие в наших руках на картонные цели, вырезанные в форме человека. Он ставил эти черные фигуры из картона за ограждениями или грудами земли и камней, и мы должны были быстро в них стрелять, не имея времени на точное прицеливание. Эти силуэты в форме дерева или человеческой фигуры до пояса мы довольно часто волокли с собой в поле. В течение времени возникли живые чувства между нами и этими фигурами. Габриэль называл их «куклами», Яир – «черными господами». Айя называла любую черную фигуру «священником», что и закрепилось за ними.

Помню первое наше боевое крещение огнем. К стрельбищу мы ехали в автобусе на гору Наблюдателей, завернув в бумагу двух «священников», и сошли рядом с университетом. За белыми колоннами амфитеатра тянулась низкая ложбина, в конце которой мы исчезали в ущелье между меловых скал, в небольшой вырубке, где когда-то добывали камень для строительства. По правде говоря, я не был уверен, что здесь не может появиться посторонний на одном из окружающих холмов. Но Габриэль был настолько спокоен, что я не видел причины его предостеречь. Он словно был околдован пейзажем пустыни. Вид низких холмов, складки которых напоминали смятое одеяло, производил на него такое сильное впечатление, что он не мог от него освободиться даже логикой вещей, которые были ему обычно важны. Я не могу сказать, что это колдовство лишало его вовсе чувства осторожности. В любом случае он посылал кого-либо из нас занять наблюдательный пост и предупреждать об опасности. Но песчаный цвет пустыни окрашивал зеленый цвет его глаз мечтательным смягчающим флёром и приводил его обычное трезвое мышление в некий мир грёз, в котором не было места логике.

После того, как были расставлены черные «священники», отбрасывающие истинно человеческие тени, револьвер «вэбли» был вручен Айе, которая удостоилась сделать первые выстрелы. Один за другим она произвела несколько выстрелов в сторону фигур, отстоящих на двадцать шагов, и попала лишь в одну из них. Видно было, что ей стоило усилий нажимать на курок тяжеловесного «вэбли». Лицо ее покраснело от напряжения, а улыбка поддержки со стороны Дана и Аарона заставила ее еще сильнее покраснеть.

С вершины близлежащего холма Яир махал рукой, подавая знак, означающий «Ура!», что вызвало гнев Габриэля, ибо могло привлечь внимание. Затем Дан и Аарон произвели по два выстрела, и попали в обе фигуры. Перезарядили обойму «вэбли», и настала моя очередь. Я не попал ни в одну из фигур.

Все эти долгие годы я храню дома большую, сухую хвойную шишку как дорогую память о том вечере, когда мы возвращались после первого стрельбища. Мы пересекали университетскую сосновую рощу и услышали звук падающего предмета прямо над нашими головами. Что-то прокатилось по ветвям легкими ударами и упало к нашим ногам. Это была огромная сухая хвойная шишка, которой пришло время оставить жизнь на высотах и начать жизнь внизу. Взял я ее вначале из-за запаха (я очень люблю запах сосен и хвойных шишек), затем любил ее ощупывать и поглаживать. До того я был разочарован и удручен своей полной неудачей в стрельбе, что необходимо мне было сжимать пальцами какую-либо вещь, иначе они просто бы не освободились от внутреннего напряжения и внешне видимой дрожи. С тех пор с ней произошли различные превращения. В родительском доме она была радушно принята, и использовалась младшими моими братьями в играх. Затем она сопровождала меня по разным частным домам, в армейских палатках, пока не попала во власть моей молодой жены, которая вообще не признавала ее ценность, и не собиралась оставлять на библиотечной полке, между книг, как декоративное украшение, что я делал еще во время моей холостяцкой жизни. В конце концов, она привыкла к ней, как привыкла ко мне.