Сергей Григорьев - Мальчий бунт

Мордан принял свое оружие от Луки и, крепко зажав в руке, глубоко вздохнул.

Гаранин, лежа в кровати, стонал и охал; на голову ему прикладывали от квашенного кочна капустные листы. На столе у кровати стоял кувшин с огуречным рассолом. Гаранина мучила жажда. Супруга тихо приоткрыла дверь и сказала:

— Владимир Гаврилыч, там дворецкий, Иван Филиппович, тебя спрашивает…

— Веди сюда.

В комнату Гаранина вошел высокий и сухой старик, в синем суконном кафтане. Он, прежде чем поздороваться с хозяином, долго крестился в угол на икону. Старик вынул из кармана телеграмму и подал Гаранину. Телеграмма:

— «Еду сам. Морозов ».

Гаранин вскочил с постели, словно ему воткнули в спину вилы, и закричал:

— Марфа! Сюртук новый почистить. Живо! Когда ожидаете, Иван Филиппович?

— Натурально — с почтовым.

— Ну, что у вас там? — спрашивал Гаранин, поспешно облекаясь в новый долгополый сюртук.

— Всё тоже. Господа офицеры как начали так и продолжают: курят, требуют вина, — погреб я, как приказали, Владимир Гаврилыч, открыл и ключи буфетчику отдал, — играют в карты. Штабс-капитан Иванов ударил поручика Семенова по голове подсвечником, потому что плутует в карты. Полковник их разнял, запер по комнатам, а ключи от обеих комнат выкинул через форточку в сад. Конечно — пьяный человек тоже: «Пусть, говорит, сидят, пока снег не растает». И верно-с, ключи отыскать невозможно. Я послал своего Федюшку — он пальчики обморозил, в снегу копавши, а ключей не нашел… Между тем господа офицеры просят их выпустить, хотя на малое время. Я к ним снисхожу по человечеству, да и господин полковник одумались — тоже разрешили — однако ни одного слесаря не мог найти — все, должно-быть, по трактирам и погребкам сидят по случаю наступивших праздников «Преподобного отца нашего Лентяя».

— Ну и дела! А губернатор?

— Их превосходительство от дебоша господ офицеров вполне отстранились — замкнулись в отведенные для них, изволите знать, в сад окнами две голубые комнаты во втором этаже, — и сидят там, как мышка. Поверите ли: сами позовут меня посредством электрического звонка, а войдешь, вздрогнут. Очень напуганы. И всё портрет семейный свой из кармана выняют и во слезах целуют: очевидно, с жизнью, по случаю бунта, прощаются…

— Дурак.

— Да, по всему видать, незначительных умственных способностей. Меня более всего, Владимир Гаврилович, то смущает, что господин полковник штабс-капитана Иванова изволили запереть в спальной самого Тимофея Саввича. И уж сидит там господин офицер с вечера — а был нагрузимшись порядком.

Гаранин выронил из рук гребешок, которым делал перед зеркалом пробор.

— О! боже! Как же вы это, Иван Филиппович?

Старик перекрестился.

— Что поделаешь? Получена была от Семен Петровича депеша «широко растворить двери гостеприимства». А вы понимаете — если Семен Петрович, это сам.

— О, чорт! Едем на вокзал.

Старик перекрестился.

— Если едем , Владимир Гаврилович, то на своих на двоих. Пару в дышле под самого на вокзал я велел подать. А Машистого в новой, вами вчера приобретенной сбруе, неловко Тимофею Саввичу показывать…

— О, дьявол!

Старик перекрестился:

— Да, дожили. При покойном папаше Тимофей Саввича такие события и вообразить нельзя было…

— Кто еще будет самого встречать?..

— Да, пожалуй, только и будем мы с вами. Господин Дианов — в Павлово откочевали. Мастерам не в обычае самого встречать.

Поезд остановился. Гаранин с дворецким подбежали к вагону первого класса, но обер-кондуктор безмолвно указал им в конец поезда: в хвосте был прицеплен отдельный салон-вагон. Побежали туда. Вагон расцепили. Три звонка. Поезд ушел. В окнах салон-вагона опущены шторы. Гаранин попробовал дверь — заперто. В дверном окне показался Митя — слуга самого, строго погрозил пальцем и показал встречающим кукиш.

— Не приказано будить, — понял эти знаки дворецкий — стало быть, изволили беседовать с мадам Вев Клико́!

— Какая еще мадам? — сердито и испуганно спросил Гаранин.

— Это их любимая марка шампанского: вдовы Клико. Деми-сек — то есть не очень сладкое. Они очень любят и вальс с бутылкой даже танцуют, если в хорошем духе:

Конечно, вы в отдалении от Тимофея Саввича живете — и не можете знать всех распорядков их, как ваш папаша знал распорядки их папаши.