Сергей Григорьев - Мальчий бунт

Напрасно, простирая, как на театрах, руки, Севцов просил баб помолчать:

— Прошу вас, женщины, прошу… Дети, спойте им школьный гимн — пусть эти темные люди узнают, что здесь вас ведут к лучшей светлой жизни. Женщины, молчите! Пойте, дети, пойте!..

Несколько девочек запели робко и нестройно:

На первом же куплете пение, заставив было примолкнуть женщин, расстроилось, и только одна из учениц дрожащим голоском старательно выводила:

Она осеклась и смолкла в наступившей внезапно тишине — в которой жутко было слышать вопли и крики откуда-то снизу…

Потом вдруг «гости» вспыхнули дружным хохотом… И ученики не могли удержать дробного смеха. Криво усмехнулся и Севцов.

После залпа смеха — было только одно мгновенье тишины, когда кто-то из «гостей» громко сказал:

— Баловство!

Бабы опять завопили, приплясывая, и видно было, что ученики сейчас бы убежали — если б «гости» не закрывали спасительной дороги. Женщины кричали разное:

— Чему вы учите: голых статуев рисовать. Да с нас же берете по тридцать пять копеек в месяц!

— У мастеров, да подмастерьев дети в господа выйдут — а наши ребята у станка дохнут без грамоты… Вот те и свет!

— Почему моему Васеньке кол из поведения поставили? А! Видно, он не смотрителев сынок?

— Настенька! Иди сейчас же домой: ноне праздник…

Один из зуевских сплюнул, бросил на паркет окурок, растоптал и крикнул:

— Ну, бабы! Будет. Наговорились. Надо дело делать.

Он ловко выдернул из-под фигуры деревянный треножник. Гипс с грохотом упал; Мордан в это мгновенье смотрел на белый лик фигуры. Юноша тихо и нежно улыбался… И тут же на полу рассыпался в бесформенную кучу камня. Оборванец сунул треножник в зеркальное стекло окна — оно со звоном расселось, и подставка, пробив и летнее стекло, исчезла за окном.

Приклей схватил обломок гипса и хотел его пустить туда, откуда раньше был ему пущен в нос ком жеваной бумаги. Мордан схватил Приклея за руку, кто-то подставил Мордану ножку. Он упал, вскочил и увидал, что под градом камней ученики и ученицы с криком и плачем скачут через парты и бегут из класса. Комья гипса рассыпаются в мутную пыль, ударяясь о стены. Звенят оконницы.

«Коты» с хохотом кувыркнули кафедру. Севцов хотел бежать. Но первый зачинщик схватил его за галстух, повязанный бантом на шее, и рванул. Севцов упал. Мордану подкатило под сердце. Он схватился за карман — и вместо ножа нащупал циркуль. Выхватил его и закричал «коту», который хотел ударить Севцова сапогом в живот:

— Не тронь!

— Нож! Нож!

— А, ты ножом?!

От удара кулаком в зубы, Мордан опрокинулся. Что-то больно, тупо ударило в живот. Мордан услышал голос Приклея:

— Не бей его! Это наш… Стой, говорю: не бей…

В глазах у Мордана сверкнул как бы огонек набегающего паровоза, ширясь огонь с грохотом набегал, кружась и рассыпая искры… Боли больше не было.

Огонь кружился, рассыпая искры, все тише и тише. Вдруг, вместо света, Мордан услышал несколько хлопков. Колесо погасло. Разостлался дым. Темно. Мальчишки радостно вопят: «Ура!» — «Ага! Это хозяин именинник: Тимофей Саввич! В хозяйском саду фиверки пускают… Значит третий май. Соловьиный день. Сегодня соловьи запевают…».

Мордан прислушивается, и ему кажется, что он слышит шопот листьев и запах черемухи. Мордан жадно дышит, и опять начинает медленно кружиться огненное колесо.

— Нет, лучше не надо, — шепчет Мордан и слышит под собою два голоса: женский и мужской:

— Дыши, дыши. Очнулся. Этот будет жив.

— Где это его?

— В школе. Это, должно быть, ученик. Принесли с циркулем в руке: сжал мертвой хваткой. Вон на столе лежит. Должно быть, защищался… Повидимому, его ударили ногой против сердца. Смотрите, какой кровоподтек…

— А тот? Гармонист?

— Кончается…

Мордан чувствует, что у него изо рта вынимают что-то вроде соски…

— Через час, — приказывает мужской голос, — дайте ему еще дохнуть кислородом.

— Слушаю, Иван Петрович…

Мордану хочется открыть глаза, чтобы понять, где он, но выжидает. Слышны шаги. Голоса смолкли.

Мордан открыл глаза. Белые стены и белый потолок. Койки. Около коек столики. Трепещет золотая с голубым бабочка газового рожка:

— Это я в больнице… Надо дра́ла. Голову зачем-то завязали.