Сергей Григорьев - Мальчий бунт

Гаранин у питейного дома придержал рысака. По темной улице со всех сторон к питейному дому трусцой бежали зуевские, засунув руки в рукава. Двери питейного дома то и дело хлопали. Гаранин остановил лошадь и привязал её у коновязи. Торговки в ряд сидят перед корзинами на тропке перед питейным домом. Они здравствуются с Гараниным криком вперебой:

— Вот рубцы горячие. Горячие рубцы.

— Ситные пироги с горохом.

— Кому сердца за пятачок отрежу?

— Печенка, печенка!

— Жареные пирожки с капустой.

— Огурчики соленые. Огуречный рассол.

— Стюдень бычий…

— Капустка, капустка — зеленые листы!

Гаранин обратился к торговке «сердцем»:

— Ну, отрежь «сердце» за пятачок…

Около Гаранина остановился зуевский и, дрожа от холода, сказал хриплым голосом торговке:

— Ну-ка, тетка, дай рассольцу на копейку.

— Аль, опохмелиться, Ваня, нечем. На-ка, родимый, кушай во здравие.

Торговка наплескала ложкой в деревянную чашку из ведра огуречного рассола… Зуевский принял чашку, повернулся к Гаранину:

— За ваше здоровье, ваше степенство! — и выпил.

Он вошел вслед за Гараниным в питейный дом:

— Может, поднесет его степенство? Эх, горе, — рабочему народу и выпивать-то стоя…

Питейные дома в России явились во время откупов, на смену «цареву кабаку», по закону, в этих заведениях не полагалось никакой мебели, кроме кабацкой стойки, за которой на полках штофы, полштофы, шкалики, никаких украшений, кроме образов с лампадой, никаких закусок, никакого отопления и никаких разговоров: пей и уходи; других приманок, кроме горестной отравы, тут не полагалось. Две двери питейного дома открывались, по закону, без всяких коридоров, прямо на улицу. Торговали в питейных домах самым дешевым и плохим вином: сивухой, с большим процентом ядовитых эфирных масл.

В питейном доме робко жались к стенке несколько оборванцев: это было со стороны целовальника уже милостью: «зря» стоять в питейном доме не полагается.

Целовальник в полушубке нараспашку, рыжий и румяный, в розовой рубашке на выпуск из-под жилета, как увидал Гаранина, низко ему поклонился из-за стойки и закричал на оборванцев:

— Эй, вы, коты, пошли вон!..

— Погоди, Михайло Иваныч — може его степенство и им поднесет, — говорил вошедший с Гараниным оборванец: — мне уже обещан шкалик…

— Когда это? — изумился Гаранин, но тут же велел кабатчику — налей два стакана.

— Ване-Оборване нынче фарт, — завистливо сказал один из «котов».

Наливая, целовальник говорил, кивнув на стоящего под окном рысака:

— К бегам лошадку изволите готовить? Самое лучшее дело жеребца в пробежку до свету подымать, пока он еще не размечтался…

Гаранин медлил принимать стакан, а Ваня-Оборваня взялся за свой стакан рукой и так держал его, «вежливо» выжидал, пока Гаранин отвечает целовальнику:

— Какая там пробежка! У нас на фабрике такие дела творятся… Бунт сегодня будет. Ткачи, как звери. Всё разнесут. А у нас в харчевой одних продуктов тысяч на тридцать. В рабочей лавке паевой — не менее того… Под конторой суровья — в кусках неубранного — тысяч на триста… И никакой охраны. Пробовал директор подговорить татар ткачей бить. На Благовещенье идут татары против наших на реке: стеной!

— Довольно знаю. Сам любитель был от младости кулачного бою.

— Вот. Не пошли татары. Беда, что будет. Всё разнесут!

— Начался уж бунт-то? — спросил Ваня-Оборваня.

— Как на работу вставать — уговорено…

— Должно, уж начался. По трубе, видать: шуруют в паровой.

«Коты» прислушались к разговору и один по одному стали покидать питейный дом.

Когда Гаранин вышел из питейного, Ваня забежал вперед, чтоб дверь открыть, отвязывал лошадь, подавал наезднику вожжи, а Гаранин смотрел на дорогу за реку, где брошенными глыбами камня лежали фабричные корпуса; по дороге туда, подгоняемые ярою поземкой, вереницей, рысцой бежали, поеживаясь и корчась от мороза, зуевские «коты».

Гаранин пьяно захохотал и спросил Ваню-Оборваню:

— Где тут еще сбирается народ?

— Какой народ?

— Да вот какой!..

— Да вон в трактире на Песках народу много. Туда наши, от Саввушки, ходят. Ну, едем в Дубровку, коль хочешь — там по кабакам народу безработного еще боле. Садись, ваше степенство.

Ваня-Оборваня поддержал за локоть Гаранина, подсаживая в санки, а потом и сам, завладев кнутиком, присел рядом с ездоком как-то бочком, почти на воздухе, держатся каким-то чудом, впрочем, и рукой, за грядку санок.