Ян Дрда - Однажды в мае

— Я с вами пойду, пан Гошек! Я уже выспался! — воскликнул Ярда Мареш, бросаясь к столу.

Гошек нахмурился:

— Лучше не надо, Ярда. У тебя еще молоко на губах не обсохло. Мало ли что…

Пани Марешова, стоявшая у плиты, обернулась. В ее глазах мелькнула озабоченность, но, словно стыдясь этого, она сказала:

— Пусть идет, если хочет. Его брата немцы угнали, он должен отплатить за это. И потом… мужчина — это мужчина! Уклоняться не следует.

Решительность пани Марешовой привела Гошека в замешательство.

— Лучше не надо, — повторил он.

А у Ярды и винтовка была уже за плечами. Галина встала из-за стола и молча взяла свой автомат. Она считала вполне естественным пойти со всеми. Сержант Марек решительно загородил ей дорогу:

— Ты останешься здесь, Галина. Нельзя тебе по крышам с нами ходить.

Он попытался удержать Галину за локоть, но та злобно сверкнула глазами.

— Я в таких делах побольше твоего понимаю, сержант!

— Не ходи! Не женское это дело!

— А освенцимские печи… женское? Ведь женщин и туда угоняли эти скоты!

Лойза Адам только сейчас понял, откуда он знает эту девушку. Он дружески обнял Галину. А она еле устояла на ногах от этой медвежьей ласки.

— Иди, иди, девочка, и никого не бойся! Мы однажды уже сражались вместе! Помнишь?

— Так это вы были… у школы? — сказала с улыбкой Галина.

— Я лично! — Лойза приложил руку к козырьку кепки. — Ты стреляла как черт! И правила нарушила — у больницы шуметь нельзя!

И оба весело рассмеялись.

Гошек распределил обязанности. Он сам, Лойза Адам и сержант с Галиной осмотрят крыши на домах в дальнем конце площади и на улице «У Пергаментки». Стрелок скрывается где-то там.

Ярда Мареш встревоженно спросил:

— А я что же делать буду, пан Гошек?

— Будешь страховать нас внизу на улице… — сказал, улыбаясь в усы, Гошек. Он решил не подвергать Ярду опасности. — Пошли!

Прижимаясь к стенам домов, с оружием на изготовку, они направились по пустынной улице к многоэтажным жилым домам на площади.

Безлюдная улица выглядела угрюмо. Посреди дороги валялись странные вещи: скамейка на чугунных ножках, вынесенная из парка у школы, коричневый комод с медными ручками, бочка, забрызганная известью, двуколка со старым кирпичом, у которой сломалось колесо и она лежала на боку, словно раненое животное. Все это было брошено здесь впопыхах во время ночной постройки баррикад: кто-то нес и не донес, кто-то вез и не довез, У тротуара валялся разбитый гипсовый бюст Гитлера, выброшенный из окна, и сломанный черный шелковый зонт с растопыренными погнутыми стальными спицами. Этот хлам придавал улице вид неприбранной сцены, которую только что покинули актеры.

Вдобавок шел дождь, и ни одна живая душа не показывалась на притихшей улице. Но до Гошека, который шагал со своим патрулем от дома к дому, долетал громкий гул, будто из потревоженных ульев. Не произошло ничего чрезвычайного, просто всем надоело сидеть по своим углам, всем недоставало друзей и собеседников, с которыми легче скоротать время. Люди собирались в подъездах, сидели на лестницах, ожидая каких-нибудь новых событий и развязки вчерашних, и вели нескончаемые споры.

Одним казалось, что восстание, которое вспыхнуло так стремительно, сегодня пошло на убыль, и это многих смущало. Другие же уверяли, что остается только ждать — у чехов-де мало сил, а вот когда придут русские, все решится само собой. Должно же когда-нибудь кончиться это безумие — Берлин пал, и Гитлер покончил с собой!

Беззаботной атмосферы субботы, когда казалось, что все уже свершено, что все решилось, сегодня как не бывало, Взгляды были строже, озабоченней. Но никто не терял веры в благополучный исход. Большинство было готово и сегодня продолжать борьбу. Но что надо делать, что предпринять, когда баррикады уже построены, а безоружные люди никому не нужны?

— Не можем ли мы чем-нибудь помочь? — спрашивали иногда люди, выбегая из дому, когда видели на улице человека, похожего на повстанца.

— Мы дадим знать, когда придет время… — отвечали на это бегущие куда-то связные в касках.

Утром кое-где появились и офицеры, но их было мало, и они тоже не знали, куда пойти и за что взяться.

Одни из них все шесть лет оккупации где-то отсиживались, ни во что не вмешиваясь, теперь им было стыдно, и они боялись, что придется отвечать за свою бездеятельность.

Другие рыскали по улицам в поисках каких-то заманчивых приключений, достойных их честолюбия, но ничего подходящего не находили. Ведь там, где шла борьба не на жизнь, а на смерть, нашлись уже другие командиры, которые выдвинулись в минуту опасности и показали себя в бою.