Ян Дрда - Однажды в мае

— Мы все к радио хотим! Там будет по-настоящему жарко! Ты над нами не командуй! — закричал растрепанный парень, блестящие глазки которого так и бегали по сторонам; он вызывающе стал перед угольщиком. — Ты, никак, командира вздумал разыгрывать? Нечего выставляться! Мы все равны и будем драться, как нам вздумается.

Лойза Адам посмотрел на парня тяжелым взглядом. Он что-то не мог припомнить это лицо; его не было, когда они прибежали сюда от моста. Должно быть, парень пристал к отряду уже здесь. Угольщик некоторое время приглядывался к нему, словно соображал, как с ним быть, потом неожиданно схватил его за отвороты пиджака и притянул к себе.

— Кто это выставляется, молокосос? На мосту баррикада строится… и ни одной винтовки! А как раз оттуда нацисты и могут пожаловать в Прагу. Ты сам пойдешь к мосту, понял?

— Я буду воевать там, где мне нравится! — дерзко возразил крикун. — Тебя кто командиром поставил?

Угольщик покосился на свои неуклюжие, толстые пальцы, внезапно отпустил парня и вопросительно взглянул на бойцов.

— Кто меня командиром поставил? — в недоумении сказал он, словно сам отыскивал ответ на этот вопрос.

Но человек двадцать из тех, кто прибежал с ним от моста, закричали, перебивая друг друга:

— Конечно, угольщик — командир! Адам — наш командир!

Угольщик провел рукой по щетинистому, небритому подбородку и удивительно спокойно сказал строптивому парню:

— Вот видишь… Они меня поставили… Скажи-ка лучше, кто тебе винтовку дал?

— Я… сам взял, — пробормотал, заикаясь, парень.

— Полно врать, Зденек, ты пришел поздно! Я тебе винтовку дал. Ты парень неплохой, я знаю! — воскликнул один из железнодорожников. — А винтовки-то раньше захватил вот он, угольщик!

Лойза Адам усмехнулся и поглядел на Стршельбу:

— Ничем не могу помочь, Стршельба, придется тебе пойти к мосту. Принимай-ка команду. А вот тебе и первый стрелок!

Крикливый парень заметно притих.

— Может, у моста фейерверк-то и будет…

— У моста — обязательно! Ты здорово там пригодишься! Стрелять умеешь? Как тебя звать?

— Микат Зденек.

— Откомандирован к мосту! С ним пятнадцать голешовицких! Живей, ребята!

Теперь, как ни странно, все пошло гладко. Строптивый Микат выскочил из машины и очутился в первой шеренге рядом с вагоновожатым того трамвая, из которого сделали баррикаду на мосту. И вот уже выстроилась колонна по три человека в ряд. Иозеф Стршельба стал во главе.

— Отряд, слушай мою команду! Правое плечо вперед, шагом… марш! — деловито скомандовал Стршельба, словно всю жизнь ничем другим не занимался.

Уже не беспорядочная толпа, а военная часть, вооруженная винтовками, зашагала по улице. Угольщик с довольной улыбкой посмотрел вслед, как мастер — на готовую, хорошо сделанную работу.

— Ну ладно… А теперь — к радио! — крикнул он спустя несколько секунд шоферу. — Кажется, через Главков мост проще всего будет.

— Фашисты мост обстреливают из Штваниц. Поедем-ка лучше через Либенский, — ответил шофер и включил мотор «праговки».

В это время Пепик Гошек и Галина подбежали к грузовикам. Опоздали они потому, что у Галины свалились с ног ее тряпки. Она напрасно пыталась подвязать их гнилыми веревками, в конце концов все отшвырнула и теперь прибежала босиком.

— И нас с собой возьмите! И нас тоже! — закричал Пепик тем, кто сидел в задней части кузова, и протянул к ним свободную руку.

Но это были какие-то незнакомые Пепику люди. Они только засмеялись в ответ:

— Тебя мать разыскивает, малыш!

— Беги-ка ты лучше домой да как следует уроки учи! В понедельник учитель спросит!

— Поехали!

Оба грузовика рванулись вперед. Огорченный Пепик Гошек остался стоять посреди мостовой. Он так растерялся, что в первую секунду даже не посмотрел на Галину. Это она его все время задерживает! Прибеги они сюда чуточку раньше, он бы непременно сел в машину. Угольщик, конечно, взял бы его с собой. Ведь он знает Пепика! Они вместе атаковали немецкий эшелон. А из-за этой девчонки… да, нелегко воевать… если бабы…

— Что ты будешь… что же мы теперь станем делать? — спросила Галина, схватив Пепика за локоть.

Ее голос звучал так странно, что Пепик невольно обернулся. Девушка стояла босиком на холодной мостовой; в дырах рваного полосатого платья, которое ей выдали в концлагере, виднелось голое тело. Она стучала зубами от холода, но в глазах ее по-прежнему светился задорный огонек, хотя сердце ее ныло от мучительной неизвестности: что она будет делать одна в этом незнакомом ей большом городе?