Кэти Кэссиди - Черри влюбилась

– Мне нравится, – говорю я. – В смысле кататься на лодке. Я раньше никогда не выходила в море, не ощущала такой… свободы!

– Угу, – мычит Шэй, и я вспоминаю, что для него это – лишь часть постылой работы, подчинение приказу отца. Какая уж тут свобода…

Небо уже почти чёрное, но с левой стороны ещё различима тёмная полоска берега. Над нашими головами зажёгся молодой месяц, молочно-белый осколок света, припорошивший низкие волны серебряной пылью.

Мои тревоги тают как весенний снег. Бархатный мрак заполняет каждый уголок души, где прятались страхи и горести, закрашивает убогий, несовершенный мир, окутывает его волшебной вуалью таинственности. Я готова вечно плыть, покачиваясь на волнах в этой густой чернильной тьме, однако Шэй нарушает молчание.

– Поворачиваем назад, – вполголоса сообщает он, – к дому. Я хотел добраться до пещер, но уже слишком темно, и я не очень хорошо ориентируюсь. Черри, то, что мы делаем, – небезопасно. Отца приступ хватит, если он узнает.

Работая веслом, Шэй разворачивает байдарку. Лодка слегка кренится, но совершает поворот, хотя что-то словно удерживает её, тянет назад. Шэй приглушённо чертыхается.

– Странно, течение… Кажется, мы отклонились сильнее, чем я думал. Зато ближе к берегу. Держись, Черри, надо выбираться отсюда.

– Всё в порядке, – рассеянно говорю я.

– Нет, – произносит Шэй ломким, встревоженным голосом. – У нас не всё в порядке.

Он яростно гребёт, но течение упорно тащит нас назад, к каменистой гряде. Я ничего не вижу, потому что небо такое же чёрное, как вода, а серп месяца слишком тонкий. Внезапно что-то скрежещет о борт лодки, мы резко останавливаемся, нас захлёстывает вода. Слышен треск сломанного весла, байдарка опрокидывается набок, и мы оказываемся в ледяной воде. В пустоте.

Плавать я научилась в шесть лет. Раз в неделю папа водил меня в бассейн, сидел возле бортика, ободрительно махал мне рукой и поднимал вверх большой палец, когда я выполняла упражнение правильно. Мне нравился бассейн – запах хлорки, мягкое освещение, тепловатая вода бирюзового оттенка, – но ведь он в миллион раз отличался от этого холодного, страшного океана, который хочет оглушить меня, связать по рукам и ногам, утащить в бездну.

– Камни, – стуча зубами, выдавливает Шэй где-то за моей спиной. – Будь осторожна… Нам нужно до них добраться…

Я ударяюсь голенью обо что-то твёрдое и зазубренное, руки нащупывают водоросли и ракушки. С трудом поднимаюсь на ноги в воде. Шэй карабкается по камням, тащит меня за собой. Преодолеть преграду непросто. Вокруг темно, острые камни покрыты осклизлым налётом, часть из них выступает над поверхностью, а часть – под водой, поэтому мы пробираемся, растопырившись как крабы, поскальзываемся, снова встаём и двигаемся дальше. Руки у нас трясутся, губы посинели от холода.

– Говори что-нибудь, – слышу я над ухом голос Шэя. – Не сдавайся, осталось немного, совсем чуть-чуть.

– Не могу, – всхлипываю я.

– Говори, – требует Шэй, – рассказывай мне про Сакуру, про её детство в Японии.

– Сакура… – эхом отзываюсь я. Зубы выбивают дробь, холод проник до костей, пальцы заледенели. – Не помню…

– Расскажи про цветущие вишни, – не отстаёт Шэй, – про кимоно и бумажный зонтик. Вспоминай, вспоминай!

Я пытаюсь вспомнить, но в голове у меня всё смешалось и на память приходят лишь долгие вечера в съёмной квартирке в Глазго: я лежу на диване, свернувшись клубочком под боком у папы, мы хрустим чипсами и смотрим телевизор, а Пират безмолвно взирает на нас из своего аквариума на подоконнике. Никаких цветущих вишен, кимоно и бумажных зонтиков, только раскисшая от дождя детская площадка, стайка девочек и я где-то поодаль. Их лица с годами меняются, но я неизменно стою в стороне.

Схватившись за особенно скользкий камень, я теряю равновесие и шлёпаюсь. Лицо и рука оцарапаны; мало того, я опять по пояс в воде, и мне холодно, так холодно, что хочется съёжиться и умереть.

Ледяная рука стискивает мои пальцы, тянет вверх, подхватывает за талию, подталкивает вперёд. На краткое мгновение мне мерещится аромат цветущей вишни, тёплое дыхание возле уха, смутный шёпот, а потом наваждение исчезает, я прихожу в себя.

На губах у меня солёный вкус океана, в ночи стоит резкий запах водорослей, я слышу только, как шелестят волны и сзади по камням карабкается Шэй. Он подбадривает меня, говорит, что всё хорошо, и велит держаться.

– Всё, выбрались, – наконец выдыхает Шэй, беря меня за руку Мы с шумным плеском преодолеваем последние метры по мелководью и оказываемся на берегу. Правда, где именно мы находимся, непонятно. Ясно лишь, что узкая полоска песка, отделённая от моря острыми чёрными камнями и расположенная под тяжело нависшими скалами, – вовсе не бухточка у подножия утёса, на котором стоит Танглвуд-хаус.