Елена Акбальян - Талисман

А скоро сделать это стало вовсе невозможно.

— Ли-на! Ли-на! Лина! Лина!

Что они, с ума посходили?!

Я срываюсь с места, подброшенная, как пружиной, настойчивостью общего зова. Помедлив в остолбенении, у меня за спиной ахает о парту вздыбленная крышка. С шелестом, похожим на всхлип, рушатся сбитые чьи-то учебники и тетрадки.

Врезаюсь в толпу девчонок (они, как всегда, подпирают стенку в зале).

— А? Что?

— Ха-ха-ха!

Я отшатываюсь — меня словно ударили по лицу.

— Ха-ха-ха! — девчонки хохочут еще дружнее.

На мгновение я ощущаю себя затравленным зверьком. Сколько их на меня одну? Безжалостные, чужие, они стерегут меня в прорези смеющихся глаз. Нет, теперь смотрят в сторону, в одну интересную всем точку.

Я невольно прослеживаю общий прицел и упираюсь… в Сережу.

И хотя я почти не думаю теперь о Сереже и давно поняла про него и Тахиру, я вспыхиваю вся с головы до пят.

Девчонки хохочут, уличающе тычут в меня пальцами.

— Вы… Вы… — Я готова кинуться на них с кулаками. Но вместо этого, растолкав девчонок, бегу в класс. Подлая, подлая Четвертинка, это она предала меня! Пусть старая, прошлая, но это была моя тайна, и она не смела, не смела!..

На полу между парт грудой лежат сваленные мной учебники, и я наступаю на них зло. Я жалею об одном: почему они не Танькины. С каким наслаждением я топтала бы их!

А назавтра все повторилось… И в следующие дни, стоило Сереже показаться в зале. Сам-то он, похоже, не замечал, что сделался героем дня. Но Вовка… Он, конечно, все видел и слышал. И мне было невыносимо думать, что он теперь всему поверит.

Но самое непонятное, самое гнусное была я: за ночь у меня начисто отшибало память, и я снова прибегала на крики!

Или память здесь ни при чем? И тут другое?

Я же все время жду. Жду, что девчонки хватятся меня и позовут. Вот так и позовут однажды — хором, неистово. Как кричат тому, кто нужен позарез…

Жду, что хватятся, и прибегаю.

И девчонки хохочут — визгливо, будто им щекочут пятки.

Это было похоже на прежнюю историю, с судками. Только хуже.

Но почему опять я?

Я пыталась понять и себя, и других. Почему это так — я будто тоже живу без калитки? И всякий, кому не лень, может заглядывать в мои окна. Почему в них смотрит столько недобрых глаз? А каждый воришка цепляет оттуда, что хочет, своим воровским крючком.

Или, может, это мои глаза недобры? И зря я так щурюсь на девчонок? Вот, скажем, Фарберушки… Они-то при чем? А Мага?

Я не знала, что отвечать на эти вопросы. На эти и еще на один, очень занимавший меня.

Почему именно теперь Вовка окончательно подружился с Сережей?

Широкие, отчего-то малиновые Вовкины уши взлетали за Сережей на сцену или гасли в коридоре, чтобы через минуту снова заполыхать в зале, на свету. Либо шаяли всю перемену на круглой Вовкиной голове, когда они с Сережей, подпирая стенку, вели какой-то свой серьезный разговор.

Теперь, проходя к бабушке через Сережину комнату, я видела две склоненных над столом головы — красивую, в кудрях и другую — стриженую, крепкую, со светлой маковкой набоку. Или две спины — пошире и поуже (с такими знакомыми острыми лопатками!) — у карты с флажками. Туда идешь — они стоят у карты, и обратно идешь — стоят. С умным видом обсуждают военные операции и двигают каждый свои флажки. Сережа — те, что толпятся вокруг Ленинграда, Вовка — на своей Украине.

Я тоже слежу за сводками и украдкой сверяюсь по Сережиной карте. Все так: Сережа считает на километры, сплошь заминированные и забетонированные километры прорванной, наконец, немецкой обороны. И вписывает от руки — одно возле другого — красивые старинные названия: Ораниенбаум, Гатчина, Царское Село.

На Украинских фронтах наши гонят немца в три шеи. Вовка, счастливчик, ведет счет на сотни километров, и для флажков ему хватает помеченных на карте городов и станций.

Он даже двойной именинник, Вовка: про его мать недавно написали в газете! Статья была о лучших донорах нашего города и называлась «Славные патриотки». Так вот: Вовкина мать стала донором еще в эшелоне, в их первую, самую страшную эвакуацию…

Я об этом не знала. Зато много раз видела, какая она приходит с донорского пункта — большеглазая, с разлившейся по лицу голубизной.

— То ничего, то пройдет, — говорила она, а руки ее дрожали, когда вдруг, среди дня, она начинала разбирать постель. Потом, лежа, объясняла нам, улыбаясь бледными губами:

— Кров у меня добрая… Чисто алая кров… Врачи говорят, особо нужной группы.