Елена Акбальян - Талисман

Вдруг кто-то темный, беззвучный, подкравшийся сзади, выдергивает булку! Корка больно рвет руку. Но еще острее моя обида: почему-то я знаю, что это последний, последний наш хлеб.

«Отдай!»

Я бросаюсь в погоню. Мне не страшно, я узнаю вора: это тот мрачный тип, что приходит с сачком ловить мальков в арыке. Вор прячется за углом. Я тороплюсь следом, а ноги не слушаются меня. За углом никого. Я бегу узкой щелью между земляными высокими стенами. Стоп! В конце красные, наглухо закрытые ворота. Я колочу по красным доскам, раскачиваю створки, и они вдруг разнимаются — легко, как яичные половинки.

За воротами парк. Держат равнение черные туи. Хруп-хруп — я иду мимо них песчаной дорогой. Там, впереди, призывно белеет дом.

Хруп-хруп. Ни души. Беззвучные, пляшут фонтаны. Мне кажется, кто-то бьется там, ломая руки.

Я узнаю дом: это музейский флигель, где были когда-то залы археологии. Дом заброшен, в темную пустоту распахнуты окна и двери. На обвалившемся крыльце какая-то кучка отсвечивает зеленым.

Мне не видно, но почему-то я знаю: это коллекция дяди Вани. Ветер треплет монеты, похожие на тряпичные лоскутки. Я бросаюсь собрать их. Нет, это не монеты — на белых камнях кучкой лежат зеленые павлиньи перья.

Мне так жалко павлина. И дядю Ваню. Но особенно почему-то себя. Я плачу, а рядом со мной опять Танька. Хлопочет, ласково утешает меня.

Танька, Танька…

Ей и дела нет до моих снов. На уроках я подолгу украдкой смотрю на нее. «Ну, Танька же!» — кричу я ей, но она не слышит. Иногда только скользнет по мне краешком холодного глаза — так смотрят на попавший в поле зрения случайный предмет.

Далекая, чужая. Я хочу и не могу привыкнуть. Все в ней для меня такое родное.

Пальтишко из бабкиного плюшевого салопа. Я помню ладонью, как упрямятся черные ворсины, — будто шершавишь чью-то короткую стрижку. С каждой новой зимой пальтишко сжимается на Таньке, а плешины на рукавах растут. Я смотрю, как далеко высовываются из них худые Танькины руки.

И ленты те же — единственные, береженые. Они вечно выскальзывают из негустых, светлых ее косичек. Сколько раз мы в панике искали то одну, то другую, шаг за шагом повторяя тропинки наших вечерних игр. Сколько раз непроснувшимися, синими утрами я выглаживала их на кроватной спинке, пока эта соня натягивала все остальное.

Как Танька справляется без меня, не знаю… Нет, знаю! Прекрасно справляется, не тужит! В Римкиной компании она свой человек: под ручку прогуливаются на переменах. Римка, конечно, в центре: одной рукой небрежно подхватит Ирку, другою цепляет Танькин высокий локоть. С недавних пор в кармашке у нее топырится нежными кружевами платок. Мне кажется, он даже лучше того, первого, что уехал в посылке на фронт… Но Таньке, похоже, ничего для Римки не жалко!

Взявшись под руки и перегородив коридор, вся их компания фланирует на переменах, и Римка прямо-таки виснет на Танькиной руке. А Танька пополам готова сложиться, лишь бы Римке было удобно.

Секреты у них: «Шу-шу-шу, хи-хи-хи». Я уговариваю себя, что мне плевать, но это неправда. Чего бы я не отдала, чтобы узнать, о чем они шепчутся!

Выходит, я завидую Таньке?

Нет, просто мне плохо одной. В школе одна и дома. Дома со мной замучились. Но терпят: считается, что у меня переходный возраст.

Взрослые не очень-то вникают в наши дела. Слишком много работают, слишком трудно живут. Мы участвуем в этой жизни на равных. Мама так и хлеб делит (когда он был), и повидло, и сахар: пайку бабушке, пайку себе и такую же пайку мне. Хочешь — растягивай, хочешь — сразу съедай. Так же, я считаю, и трудности: каждому свою пайку. И каждый сам ее расходует. Жаль, правда, что ею нельзя поделиться, как, например, хлебной делюсь я с Люськой.

Нет, я не жалуюсь. Вот только не знаю, как получилось, что мне мою пайку приходится съедать в один присест…

Теперь я с нетерпением жду субботы. Ко мне прибегает ненадолго Маня.

Она знает про мои беды. Таньку Маня презирает — за измену. И все грозится помирить меня с Вовкой.

Но ей, видно, не до этого.

О своих делах Маня помалкивает, но я чувствую: ей в училище тоже несладко. И на нее, похоже, все ополчились. Так что теперь мы не просто друзья — мы с ней товарищи по несчастью.

Только Маня, не в пример мне, не собирается унывать.

— Мне бы трошки оглядеться, — бодро, но непонятно твердит она. — После попробуй затронь Маньку.

Римку она терпеть не может, хотя знает о ней понаслышке.

— Хочешь, — в который раз предлагает она, — я Петьку Кувалду позову? Пусть подкараулит ее возле школы. У него кулак, шо твоя голова!