Юрий Бриль - Рядом с зоопарком

— Грустно и обидно, — вместо приветствия сказал Силыч.

— Ты прямо зеленый от грусти и обиды, — сказал Большой Гоп, — зеленее крокодила Гены.

— А что случилось?

— Полвека на посту, незаменимейший человек, а что получается? Получается, что уважения и почета я не заслужил. Все выпускники школы получили приглашения, а про меня, вы думаете, кто-нибудь вспомнил?

— Нашел из-за чего расстраиваться, — сказал Тюлень. — Мы получили, да не пойдем.

— Я бы тоже не пошел, внимание дорого. Забыли, а у меня, между прочим, заслуги. В семнадцатом, когда вас и в помине не было, я учился в гимназии. Вы думаете, так просто учиться в гимназии?.. Трудное было время. Не раз за высказывание свободолюбивых идей царские сатрапы пороли меня розгами, но я…

Если бы вдруг случайно с Силычем оказался кто-нибудь из однокашников, он бы напомнил ему, что его свободолюбивые идеи заключались в том, что он сбегал с уроков и подбивал к тому своих товарищей. Но поскольку своих однокашников он давно не встречал, то и плел всякие небылицы про свои заслуги и про старую жизнь.

— Сейчас скажу такое, что ты мигом забудешь о своей обиде и грусти, — сказал Большой Гоп и посвятил Силыча в дело.

Силыч не был таким наивным, как Тюлень, чтобы поверить всему безоговорочно, и только из уважения к дружбе согласился пойти в подвал на рекогносцировку (так он выразился) местности. Он облачился в старый гуммированный плащ, обмотал шею шарфом, надел на голову солидную резиновую шляпку. Закрыв свой кабинетик, повесил на дверь табличку:

Большой Гоп подвел Тюленя и Силыча к школе, как раз к тому месту, где была первая дырка, и сказал:

— Ныряйте по одному, пока никого нет.

— Я постою на шухере, — попробовал увильнуть Тюлень.

— Тебе помощь требуется, да?

— Несолидно как-то, — поправил шляпку Силыч. — Да и зачем лезть в дырку, когда можно через дверь. Она всегда открыта.

— Ты, Силыч, у нас голова.

Дверь и в самом деле была открыта.

— То-то же, в гимназии, между прочим, я был, можно сказать, круглым отличником, разве что по закону божьему выделялся скромностью, потому как рос отчаянным атеистом.

Оказавшись в темноте, гопкомпания начала спускаться по широкой подвальной лестнице, придерживаясь за стены. И вдруг:

«Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

— Ой, у меня шнурок развязался, — остановился Силыч, запамятовав, что обут в резиновые сапоги.

— Эй ты, Кабася, — сказал Тюленю Большой Гоп, — двигай первым! В случае чего закроешь нас своей широкой, хы-хы, грудью, — и ткнул его черенком пожарной лопатки, как дулом боевой винтовки.

Тюлень двинулся первым. По ржавым трубам струилась вода, тут и там скапывало, шипело, квакало. Тюленю показалось, что они попали в желудок страшного чудовища, кровь стыла от этих утробных звуков могучего пищеварения, Тюлень даже на некоторое время забыл лущить горох. Он то и дело останавливался, но, чувствуя спиной «дуло», делал маленький шажок вперед.

— Где-то были выключатель и лампочка.

— По-моему, в маленькой комнате.

— Сворачивай направо.

Свернули направо, вошли в Маленькую подвальную комнату, принялись шарить по стенам, ища подвальный выключатель. Наконец Тюленю удалось нащупать маленькую шишечку выключателя… Он повернул ее — на мгновение вспыхнул свет.

— Ой, мамочка! — заорал Тюлень.

в которой Геннадий Николаевич нагоняет страху, Федя Елкин анализирует события последних дней и приходит к неутешительным выводам, Тюлень кричит «мамочка» во второй раз. В этой главе проливается немного света на то, которое в подвале.

Весь класс дрожал от страха. Дрожали коленки, столы, в которые упирались эти коленки, дрожал пол, на котором стояли столы, дрожали шкафы, которые стояли на этом полу, дрожали колбы и реторты в шкафах, дрожали и мелодично позвенькивали. Вообще Геннадий Николаевич умел нагонять страху. А только и сделал, что, легонько постукивая мелком, написал на доске два слова:

Все просто онемели от страха, а тут еще — «Ы-ООО-УМРРР-ТЫХ-ТЫХ!!!»

— Не отвлекайтесь, — сухо отреагировал Геннадий Николаевич. — У вас не так много времени, как вам кажется. — И, подумав, добавил: — Это, должно быть, трубы отопительной системы.

Федя не стал даже переписывать условия задач. Никакой надежды на то, что с ними справится, не было. Но сказать по правде, это его не особенно огорчало. Был уверен, что двойки получат многие. А ведь когда чувствуешь поддержку товарищей, никакая беда не страшна. Федя заглянул в тетрадку Грине — никаких сдвигов, но Гриня был оптимистом, не терял надежды у кого-нибудь слизать.