Юрий Бриль - Рядом с зоопарком

Валерик забыл о том, что надо открывать рот, изображать, что поешь, смотрел на Ангелину Анатольевну, улыбался. Мысленно он уже набрасывал холодными фиолетовыми мазками ее профиль. Контур профиля — это внешнее, холодное и недоступное. Напускное в большей степени, может быть. На самом же деле хоровичка не такая, внутри холодного контура надо прописать осторожными, теплыми охристыми мазками то настоящее, что ей свойственно. Ангелина Анатольевна должна стоять на кухне с половником в руках и разливать дымящийся борщ. За столом ее муж в полосатой пижаме, чистенький и толстенький сынок. Розовощекий, конечно. Кружевная салфетка, подоткнутая за воротник, ослепительно бела.

В своем воображении Валерик далек был от хора, от Алика и связанных с ним неразрешимых проблем.

Вошел Авенир Александрович, встал сбоку.

— Этот мальчик, в белой рубашке, сам не поет и другим мешает, — сказала Ангелина Анатольевна.

— Чирков, в чем дело? Почему не поешь? — В белых рубашках были многие мальчики, но директор почему-то сразу понял, о ком речь.

— Не поется что-то.

— Всем поется, а тебе — нет. Хор — коллективное творчество. Тут важно, чтобы каждый старался, — иначе конечный результат получится плохим. Между прочим, в хоре сразу видно, кто болеет за общее дело, а кто — нет.

Валерик не возражал Авениру Александровичу: директор не любил — да и кто из взрослых любит? — когда возражают.

— Все поют, а он молчит, — повторила Ангелина Анатольевна.

— Хорошо, — решил директор, — пусть теперь наоборот: все молчат, а он поет. — Он сел к роялю и начал по-злому рубить клавиши.

— Не буду я петь, — под музыку и под смех ребят сказал Валерик.

— Очень жаль, — со значением сказал директор. — Ангелина Анатольевна, как вы считаете, есть у Чиркова способности?

— Слабые.

— Слабые надо развивать, чтобы стали сильными.

— Нет у меня способностей. Совсем. Бездарь я, — сказал Валерик.

— Из-под палки петь не заставишь, — сказала Ангелина Анатольевна.

— У меня голос ломается.

— Голос. Ломается. А чего тогда пришел?

— Сами сказали…

— Таак… А в каком ты, кстати, классе?

— В восьмом, — подсказали из хора.

— Как время летит, — вздохнул отчего-то Авенир Александрович… — А ты иди, Чирков, иди, ты же вон теперь какой самостоятельный, что тебе коллектив?! К тому же и голос ломается. Зачем только ты приходил, не знаю. Наверно, специально для того, чтобы сорвать занятие. Наверно, ты не хочешь, чтобы у нас был самый большой в городе хор.

Валерику стало жалко Авенира Александровича, жалко Ангелину Анатольевну, но больше всех жалко самого себя. Чуть не сорвался, не заревел, как пацаненок.

За дверью ждал Алик. Он уже успел сходить домой переодеться, был он теперь в старом отцовском кожане с кожаной кепкой в руках. Над головой Алика висели портреты отличников. Среди прочих и его. На нем он был без очков, взгляд строгий и честный.

— Поешь, Валериан? А мне грустно, Валериан. Чего-то петь не хочется. Ты не знаешь почему, а?

Валерик проснулся с ощущением, что день будет тусклый, холодный. Смутно маячила неотвязная тень Алика, стоял перед глазами Чувякиш — в нудной пыли, в зловонии хлорки.

В открытую дверь из своей комнаты он видел отца, сгорбившегося в кресле. Он слушал Вивальди, который грязно сочился из старенького динамика. Отец не пропускал ни одного филармонического концерта с Вивальди, была у него и пластинка с записями московского камерного оркестра, однако она стояла на полке среди книг без дела, все не могли собраться с деньгами купить проигрыватель… Мелодическое движение флейт и гобоев прекратилось, динамик сплюнул еще непережеванную музыкальную полуфразу, смолк совсем. Валерик удивился, что отец не ударил по динамику, не заставил доиграть любимый «соль минор». Не такой какой-то, подумал он про отца.

Мать брякала на кухне посудой, готовя к завтраку стол.

Шлепая босыми ногами, Валерик прошел в ванную. Отрешенно смотрел, как голубая струя бесстрашно дробилась о раковину, с сонной инерцией раздумывал, под каким предлогом выскользнуть на улицу, чтобы родители ничего не заподозрили. Хотя окончательно он еще не решил, ехать с Аликом на Чувякиш или нет. Если рассудить по чести — ехать надо, сам виноват. Алику следует еще спасибо сказать, что разрешил отработать. Но… до смерти не хочется. Валерик посидел на краю ванны, умываться не стал, — вода текла из горячего крана, но была холодной и не теплела.