Людмила Матвеева - Дарю тебе велосипед

И только те, кто уже не маленькие, но ещё не совсем большие, уходили сами по себе.

Женька Воронин, переполненный высокими чувствами, самому Женьке не вполне понятными, свистнул на всю улицу и понёсся к своему дому.

Сашенька тоже хотел свистнуть, сунул пальцы в рот, но получилось одно только никому не слышное пыхтение.

Вечер был синим, из чужого двора пахло черёмухой. Саша Лагутина быстро шла впереди Сашеньки. Она вела палочкой по забору, звук получался громкий — тр-р-р! Если побежать, затрещит ещё громче, как трещотка.

Когда к школе подъехала машина с красным крестом и цифрами ноль-три, ребята уже были далеко, и никто этой машины не видел.

Когда Саша Лагутина услышала свист, она тоже сунула пальцы в рот и свистнула ещё громче Женьки… Может быть, услышит тот, кого Саша не видела на спектакле. Может быть, он как раз сейчас, вечером, вышел прогуляться. Или возвращается с тренировки по настольному теннису. Всё это были неопределённые надежды, скорее — мечты. А одно было ясно и несомненно: он не пришёл на спектакль, в котором она, Саша Лагутина, исполняла не последнюю роль — роль переводчицы. Пусть она сегодня сказала всего два слова: «Начинаем спектакль». И всё-таки он мог бы прийти, послушать, посмотреть. Афишу сделал, а потом не захотел даже посмотреть, что у них получилось. Саша загрустила, хотя вообще это ей совсем не свойственно. Она думала: «Я бы на его месте обязательно пошла бы». И ещё она думала: «Я на его месте обязательно сказала бы просто и по-человечески: «Афиша моя, это я сделала афишу». Так бы и сказала. Скромность ещё какую-то выдумал. Скромность скромностью, а я бы на его месте всё равно бы сказала». Так думала Саша. Она ещё не знает, что люди часто так думают: «Я бы на его месте сделал не так». Но всё кончается тем, что каждый может быть только на своём месте и ни на чьём больше. Только на своём месте каждый умеет чувствовать, действовать. А про чужое место — это только кажется. Часто кажется, многим кажется.

Гремит Саша Лагутина по забору и думает свои невесёлые мысли. И надеется под этот грохот: а вдруг тот человек идёт сейчас в сумерках по другой стороне улицы и всё равно слышит её весёлый концерт? И наверное, улыбается — опять Саша. Ну кто же ещё мог устроить такой тарарам? И думает: «Хорошая девчонка, эта Лагутина. Я так рад, что вовремя сделал афишу и выручил её. Это ничего, что она всего только в четвёртом классе. Скоро в пятый перейдёт». Так он, наверное, думает и подкидывает свою ракетку.

— Опять? — вдруг раздаётся рядом с Сашей сердитый голос. — Как же ты меня замучила! Хоть милицию вызывай!

Перед Сашей стоит пенсионерка Татьяна Николаевна, та самая соседка с первого этажа, которая вот уже несколько лет собирается обменять квартиру, чтобы жить подальше от Саши. Саша с разбегу останавливается. Крупная фигура Татьяны Николаевны заслоняет синее вечернее небо, огни, звёзды. Ничего — одна Татьяна Николаевна.

— Хуже мальчишки! — кричит она. — Брось палку сейчас же! Каждый день новости — то она по лужам! То она песни дурацкие в подъезде поёт! То мальчика воспитанного совсем затравила!

Саша молча слушает. В стороне маячит, ну, конечно, Сашенька Черенков. Саша нисколько не боится Татьяну Николаевну. Она спокойно ждёт, когда соседка накричится досыта и отпустит Сашу.

— И никакого стеснения! — кричит Татьяна Николаевна. — Как будто так и надо! И с лестницы с грохотом бегом несётся — на кухне холодильник дрожит и воет!

И вдруг до Саши дошло! А ведь это соседка Татьяна Николаевна наябедничала тогда маме! Соседка, а вовсе не Сашенька Черенков! Конечно, она, Татьяна Николаевна, — и про лужу, и про вопли, и про бедного мальчика, которого Саша мучает и со свету сживает. Вот из-за кого Саше не купили велосипед!

— Мне из-за вас велосипед не купили. Разве красиво ябедничать? Детям и то нехорошо. А вы вон какая взрослая.

После этого Саша хочет гордо уйти. Пусть соседке станет стыдно. Но Татьяна Николаевна загораживает ей дорогу.

— Ещё отвечает! Хулиганка какая! Родителям опять скажу! Мальчику и то непростительно. А эта — ещё девочка!

Потом Татьяна Николаевна устаёт от собственного шума и наконец уходит.

Саша говорит в темноту:

— Черенков, пойди сюда.

Сашенька приближается. Неизвестно, зачем она зовёт.

— Слушай, Черенков, это ведь не ты?

— Что — не я? — осторожно спрашивает он.

— Маме моей наболтал про меня? Ведь не ты? Да отвечай, что ты мямлишь?

— Не я. Я вообще никогда не ябедничаю. С детского сада. Из принципа.