Людмила Матвеева - Дарю тебе велосипед

— Жанна — моя подруга за давностью. Если бы я начинала жить сначала, я бы, наверное, её не выбрала. А теперь уж никуда не денешься, привыкла.

— Да, за давностью, — рассеянно ответил папа. — А ты, Саша, зачем опять слушаешь взрослые разговоры? Отправляйся спать.

Тогда папа её ещё воспитывал.

Саша ушла в свою комнату, но и оттуда слышала, как папа сказал:

— Твоя Жанна слишком любит быть в центре внимания. Это — свойство истеричек. А я не терплю истеричек.

— Зато она красивая, — ответила мама.

— Чрезмерно крашеная, во-первых. А во-вторых, красивым нет нужды всё время рваться в центр. Если они не дуры.

— Ну хорошо, хорошо, — резко сказала мама, — мужчина обязан быть терпимым. Если он умён. Не мужское дело так беспощадно судить женщину.

Сейчас, в этот вечер, Саша вспомнила почему-то тот разговор. Тётя Жанна и правда не совсем тактичная.

— Виталий, солнышко, ну спой мою любимую. Ну для меня, Виталий!

Почему — для неё? А они тут все — никто, что ли? Когда так ведёт себя Катя или Ксенька, Саша считает, что они слишком много ставят из себя. Но у взрослых, наверное, всё по-другому. Мама любит тётю Жанну.

— Послушайте, а может быть, наш виновник торжества в это самое время отмечает свой день рождения с какой-нибудь прекрасной дамой? А? — Тётя Жанна оглядела всех весёлыми глазами. Как будто она удачно пошутила и ждёт, когда все её похвалят и придут в восторг от её остроумия.

— Очень, очень замечательно вкусный салат, — громко говорит бабушка. — Из чего он? Сразу не поймёшь.

— Нравится? — Мама продолжает ослепительно улыбаться. — Секрет фирмы.

А папа всё не идёт.

И такая тоска берёт Сашу. Она прислушивается к лифту. А лифт ездит то вверх, то вниз — как часто он ездит, оказывается, если к нему прислушиваться. Все возвращаются домой. Только папы нет. Ну где же он в конце концов?

Саша так хочет поскорее увидеть папу, что она видит его — он сегодня в новом тёмно-сером костюме. А рубашка — белая в мелкий синий горошек, модная рубашка, мама сказала. И он, конечно, обязательно сидит сейчас на этом бесконечном заседании, а ни с какой не с прекрасной дамой. И папе, конечно, обязательно самому очень хочется поскорее к ним, домой, к своей любимой семье. И он там, на заседании, нетерпеливо смотрит всё время на часы. Саша видит, как будто наяву — вот папа заворачивает рукав, чтобы ещё раз посмотреть на часы, и заодно смотрит на свою новую запонку с маленьким кенгуру. И всё совещание обращает внимание — какие красивые запонки у нашего инженера Лагутина. Откуда такая прелесть? «А это мне дочь подарила, Саша. Сама выбрала, сама купила. У меня сегодня день рождения». И все тогда заволновались сразу: «Как — день рождения? А что же вы тут сидите? Какой вы деликатный, инженер Лагутин! Сидите и совещаетесь, а вас наверняка дома ждут!» И самый главный начальник сразу же отпускает папу с совещания. Досовещаются на этот раз без него, в виде исключения это можно. День рождения бывает раз в году. И папа мчится к стоянке такси, и вот он уже едет, и все светофоры горят только зелёным огнём. Потому что папе надо скорее, скорее! И вот он подъезжает к дому, прямо к подъезду. И сейчас, сию минуту папа садится в лифт. Саша слышит, как гудит лифт. Ну, ну, папа! Давай же, приходи, открывай дверь! Или звони в звонок! Ну!.. Нет. Лифт проехал мимо, куда-то наверх.

Саша как бы возвращается в комнату. Светло, праздничная скатерть, сидят гости. Дядя Виталий поёт красивую нежную песню собственного сочинения. «Я не хочу луну по долькам, а только полную луну. Я не делю любовь нисколько, хочу любить тебя одну».

Тётя Жанна теперь цепляла Григория Ильича:

— Гриша, а вы всё такой же тихий-тихий? Ох, смотрите! — и грозила пальцем. — Тихий омут.

— Ну какой же я тихий, — пытался отделаться от неё Григорий Ильич, — песни слушаю, вот и молчу.

Но тётя Жанна намёков не понимает.

Мама подкладывает дяде Виталию какую-то еду, и Григорию Ильичу, и бабушке, и тёте Жанне. Она обо всех заботится и всем улыбается. Но Саша видит, что у мамы грустные глаза, что мама устала держаться молодцом. Держаться молодцом без конца — это очень, очень трудно. И Саша тихо говорит:

— Мам, не нервничай, слышишь? Ну, совещание. Кончится же оно когда-нибудь. А как он мог не пойти? Общественное надо ставить выше личного, правда, мам?

И вдруг мама рассердилась. На кого? На Сашу.

— Что ты меня утешаешь? Я, кажется, не плачу и не жалуюсь. Оставь меня в покое.

Она сказала это тихо. Но голос был жёсткий.