Вадим Носов - Таякан

— Передай приве-е-е-т!

— Кому? — пытался утихомирить его Сесар. — Кто тебя знает в Союзе?

— Товарищу Ар-те-ку! — кричал Карлос и махал рукой...

Небо над аэродромом стерегут зенитные пушки. Ричард видел, как расчеты орудий натягивали маскировочную сетку, а у пальмовой рощи парни из батальона резерва гоняли мяч. К трапу подкатил автомобиль, дверца открылась, и у Ричарда перехватило дыхание. Он не. мог обознаться: по трапу поднимался легендарный Томас Борхе [19] Томас Борхе — единственный из оставшихся в живых создателей Сандинистского фронта национального освобождения Никарагуа, активный участник борьбы за свержение диктатуры Сомосы, член Национального руководства. ... Слова недавнего телевизионного выступления компаньеро Борхе передавались из уст в уста: «...У контрас нет будущего! Американские доллары не спасут их от унижения потому, что на войне главное оружие — это мужество, моральный дух и сознательность, которые им не выдаст ни один банк».

Из книг и рассказов партизан-революционеров Ричард знал, что зрение Томас Борхе потерял в сомосовских застенках, где девять месяцев его держали в капюшоне. Первые пятнадцать суток палачи били его не переставая, требуя назвать имена товарищей, явки, формы связи. Бригады палачей менялись каждые два часа. Потерявшего сознание Борхе обливали водой и снова начинали бить. С тех времен у легендарного команданте на запястьях и ногах остались вечные белые шрамы. Никого не выдал Борхе. О пережитом в застенках он напишет после революции: «Я отдавал себе отчет в том, что боль от предательства товарища гораздо страшнее боли от физической пытки. Надо было заранее сделать выбор между физической мукой и непереносимой болью совести после возможного предательства... В том, что я молчал, нет моей заслуги: этим я обязан науке логике — абсолютно необходимой революционеру...»

Компаньеро Борхе, человек-легенда, приговоренный сомосовцами к ста восьмидесяти годам каторги и впервые открыто сказавший на суде правду о Сандинистском фронте, идеалах и программе революции, это он пробежал сейчас по трапу. Он рядом...

Места у иллюминаторов члены детской сандинистской делегации уважительно уступили девчонкам и музыканту Ричарду. Откинувшись в кресле, можно было отдышаться и «послушать» себя. Так говорил отец.

Самолет ожил, качнулся. И Ричард почувствовал, как его колеса стукнули о стыки бетонных плит. Это были первые такты увертюры полета. Однажды Ричард слышал удивительную пластинку, на которой мелодия сплеталась из звуков клавесина и тамбурина, кастаньет, флейты и барабана. Так он слышал. А оказалось, что все звуки принадлежали одной-единственной гитаре. Аргентинская гитаристка Мария Луиза Анидо исполняла «Вариации на тему хоты» композитора Терри.

Самолет замер, потом, словно стряхивая с плеч земное оцепенение, мелко задрожал корпусом и сорвался с места. Замелькали пальмы и стволы пушек, канониры и антенны. Момент отрыва лайнера от земли остался незамеченным, как короткий выдох. Стремительно уходили вниз кварталы города, круглые, как камаль, вулканические озера. А впереди по холмам перекатывалась зеленым морем сельва, где у пограничной реки Коко стоит маленькая школа. Сменить в ней Ричарда из Манагуа прибыл новый бригадист — студент Омар. На пальмовом стволе Ричард сделал последнюю зарубку — восемь месяцев десять дней. Керосиновую лампу Омара поставили на стол рядом с лампами Ричарда и Мигеля. Над дверным проемом, завешанным мешковиной, дон Клаудио привязал табличку: «Школа, построенная крестьянами кооператива, носит имя бригадиста Мигеля. Написал дон Клаудио, которого научил грамоте бригадист Ричард».

А в центре другой, извлеченной памятью картинки — подбитый сомосовский танк. На него Ричард и Карлос вышли у панамериканского шоссе. Карлос смотрел на темнеющую вдали голову Большого Бога и, оробев, молчал. Так далеко от дома он не уходил. Это Ричард убедил дона Клаудио отпустить Карлоса на учебу в город.

— Только вы знаете, какой он способный, — уговаривал Ричард председателя кооператива. — Карлос — это вы, только маленький. Жить он будет у нас в доме. Вместе будем ходить в школу.

Да, о подбитом танке. Вместе с местными озорными мальчишками Ричард и Карлос окрестили его памятником Сатанасио — так в народе звали ненавистного диктатора Сомосу. Пацаны, осмотрев танк, по очереди плюнули в покореженный ствол, а потом, спустив штаны, смачно облили гусеницы.