Иван Бауков - Юность моего друга

Ну вот и Стырлушко — это уже, собственно говоря, Тростное. Вон на том холмике он ребенком вместе с Петькой Бабкиным и Сашкой Тишакиным откапывал краснобоких хомяков. А там, за большой ольхой, он подстрелил первого селезня…

«Смотрите, — чуть не вскрикнул Андрей, — до сих пор остатки шалаша виднеются!»

«А может быть, кто-нибудь сидел с уткой весной на этом самом месте?..»

«В той вон канаве, что идет по-над плетнем, мы ловили вьюнов. А на той вон опушке Степан отнял у меня землянику…»

Андрей смотрит на деревья, на поля, на почерневший плетень, и ему кажется, что все они стали какими-то равнодушными. У него сердце готово выскочить из груди от радости встречи с ними, а они стоят и словно не замечают его. Ему казалось, что когда он увидит родные места, то и деревья, и болота, и пни закружатся и, как люди, побегут к нему навстречу.

А вот и кузница… Родная до боли хибарка!

Сколько раз здесь в зимние долгие вечера при свете керосиновой лампы они со Степаном еще мальчишками помогали отцу натягивать шины на колеса, нарезать болты и гайки. Сколько раз здесь были сбиты пальцы, еще едва умеющие держать тяжелый молоток! Не раз, не два малиновая корка окалины, шипя, впивалась в тело.

Здесь же Андрей научился заваривать тяжи, обручи на ступки. Счастьем сияли глаза у отца. Опершись на ручку молотка, он мечтал:

— Вот подрастете, построим новую кузницу на два, а то и на три горна, и тогда нам сам черт не брат, заживем не хуже Воробьевых!

Придя домой, Андрей со Степаном пилили дрова, бежали к скотине и посиневшими от холода руками перемешивали сено с соломой, раздавали корм.

И так хотелось побыстрее вырасти, стать сильным, построить новую кузницу, разбогатеть!

…Как это все сейчас далеко от Андрея!

Сизые облака старых ветел вырвались из сумерек, раскрыли Тростное и взглянули в самую душу Андрею. Ему хочется плакать, он еле сдерживает себя.

Телега подъезжает к околице.

Бабка Грушиха, как и три с половиной года назад, до половины — высунулась из окна. «Хтой-то едет?..» Она никого — ни пешего, ни конного — никогда не прозевает.

— Дыть это, никак, Андрюха проехал! — говорит она вслед Андрею.

Но Андрей уже впился взглядом в крыльцо родного дома.

У крыльца столпились гурьбой подростки и смотрят на подъезжающую телегу: «К кому бы так поздно?..»

Андрей вглядывается и вдруг видит свою старую заплатанную рубашку на одном из мальчишек. Да ведь это Юрик!

— Юрик! — кричит Андрей, спрыгивая с телеги.

Тот вихрем бросается навстречу, но его перегоняет выскочившая из подворотни Пальма. И Юрик, и Пальма с визгом бросаются на Андрея. По ступенькам крыльца с грохотом катится пустое ведро: увидев Андрея, Нина убегает в дом. И вот уже на крыльцо высыпали: Вера, Тоня, мать…

Андрею хочется припасть к матери и, как в детстве, расплакаться на ее груди. Но вокруг откуда-то собралось много народу, и Андрей, чуть коснувшись губами щеки матери, проходит в избу.

С огорода пришел отец. Вымыл руки, потом взял Андрея за плечи, потряс, как дерево, и расцеловал. Все его движения, как и прежде, размеренны, неторопливы.

Зажгли лампу: на полу разлито молоко, дрова второпях брошены на коник.

— Ну вот и свиделись, — говорит отец, — рассказывай.

Но разве скажешь хотя бы одно слово: мать не может умолчать о своем сегодняшнем сне; Нинка, убежав в огород за огурцами, кричит оттуда что-то свое; Юрик с Верой рвут из рук друг у друга книги; а в дверях послышалось:

— Ярьпонимаете, черт Кольку не обманет, Колька сам молитву знает…

— Садись, садись, — говорит отец Николаю Ефимовичу.

Отцу хочется послушать Андрея, но в избу уже ввалились Петр Бабкин, Сашка Тишакин, Петька Шашкин — сверстники Андрея. Под окнами — десятки любопытных глаз: «Андрей Савельев приехал!»

Кто-то громко захлопал в ладоши, и Андрей открыл глаза. За окном раздалось голосистое «ку-ка-ре-ку!»

Потом наступила такая непривычная тишина, что Андрей проснулся окончательно.

Солнце, заполнившее собою весь мир, не оставило и в комнате ни одного тенистого уголка. Оно не било в глаза яркими лучами, оно просто заполнило до краев комнату своим мягким ласковым светом, и от этого на душе стало тихо-тихо и светло, как в далеком детстве, в дни, когда, кажется, солнце беспрепятственно проникает прямо в душу.

Открыв глаза, Андрей привычным взглядом начал рассматривать стены спальни. Дом был построен года за три до коллективизации. Стены его сейчас были желто-светлые, будто бы окрашенные охрой. Сучки в бревнах, трещины не стали ни больше, ни меньше. Полка в углу, маленькая скамейка, цветы на подоконнике — все стояло на своем месте. Вот в той вон трещине, наверное, и по сей день лежат серебряные десять копеек, которые Андрей спрятал от Степана, да так, что и сам после вынуть не смог.