Гариф Губай - Дочь бакенщика

Один из крестьян, встречавших «гостей», крикнул ему вслед:

— Что же вы этих проклятых прямо на месте не смогли, что ли?..

Другой, будто разъясняя, что означает «прямо на месте», добавил:

— В воду бы их, вниз головой… — и ткнул в бок «толстопузого»: — У-у, мучитель!

Старик в казакине-безрукавке, подпоясанный домотканым полотенцем с красными каймами, сжимая в руке тяжелый шкворень, с ненавистью смотрел на «гостей», еще не очухавшихся от водки.

— В огонь их бросить, треклятых! — сказал он. — Пусть корчатся, покуда не подохнут!

Офицеры были кто в нательной рубахе, кто в гимнастерке. С них ручьями бежала вода.

— Обыскать надо! — крикнул один из толпы. — Может, у них где оружие припрятано.

При этих словах многие отшатнулись назад.

Двое посмелее подошли, обыскали офицеров. Увидев, что никакого оружия у них не нашлось, все опять осмелели.

Какая-то баба с ребенком на руках, стоявшая позади, крикнула:

— Раздавите этих гадов! Что уставились? Не напоказ же их к нам привели…

Проталкиваясь, вышел вперед усатый человек на костыле, в оборванной солдатской шинели, в папахе николаевской пехоты. Пригладил усы, подошел ближе к офицерам:

— Ну, господа! Вкусная ли была курятина? Больше ничего не желаете у меня получить?.. Паразиты же вы! Ведь за вас я в огонь ходил, за вас воевал. Ногу на германской оставил. А вы пришли и последнюю мою курицу сожрали. Еще что хотите от меня? А?! Все. Ничего у меня для вас не осталось, кроме вот этого…

И старый солдат потряс огромным своим кулаком.

— Вот! Вот что осталось для вас!

Народ зашумел. Офицеры испуганно жались друг к другу. Кулак старого вояки со всего размаха ударил толстого офицера прямо под глаз. Офицер покачнулся и безмолвно грохнулся на землю.

Толпа только этого и ожидала. Все что-то кричали, ругались. Одни кулаками, другие чем попадя начали бить офицеров.

— Сыпь крепче!

— Не давай подниматься проклятому!

— Пускай испробует силу нашу!

Шум, гвалт разрастались, уже нельзя было понять, кто и что кричал. Но тут зычный, густой, словно пароходный гудок, голос покрыл все остальные голоса:

— Стойте!.. Стой!..

Многие неохотно стали отходить, а некоторые все еще продолжали дубасить офицеров.

— Стойте!

С лодки выпрыгнул партизан. Он выхватил из-за пояса револьвер и дважды выстрелил в воздух.

Народ затих. Руки, поднятые для удара, застыли. Партизан протиснулся в середину толпы.

— Брось, братва, — сказал он спокойно. — И ногтем не прикасаться до безоружного врага. Так приказал командир отряда.

Люди отступили. Но им не по нраву пришлись слова партизана.

— Командир приказал?.. А почему у них приказ не таков? Еще неделя только, как эти звери трех пленных красноармейцев замучили — привязали к конским хвостам и волокли по улицам: другим, мол, урок будет. Звезды выреза́ли у них на живом теле. А ты даже ударить этих убийц не позволяешь!

— И не позволю. Мы не бандиты, мы красные партизаны. У нас есть закон, есть правый суд. Как рассветет, судить будем. Вот тогда вынесем правое решение… да такое, что их тоже до печенки проймет.

Мужики нехотя стали отходить.

— Их счастье, ты подоспел, — сказал кто-то партизану. — Вынули бы мы из них душу, ей-богу, вынули бы…

Партизан молчал. Закурил от костра цигарку и пошел к лодке.

Офицеров повели вверх по обрыву.

Люди еще долго шумели, спорили, собравшись вокруг костров. Ильсеяр подошла к старухе Сарби, позвала ее к себе в будку.

— Пойдем бабушка, потихонечку поднимемся наверх. Пока внучку привезут, поспишь у нас. В будке тепло…

Деда Бикмуша не оказалось дома. Ильсеяр поставила перед старухой еще не успевший остыть хлеб, чугун с вареной картошкой. Старуха дрожащей рукой поднесла ко рту кусок горячего хлеба.

— Да ниспошлет тебе бог блага, детка…

Ильсеяр попотчевала старуху, потом показала ей, где лечь спать, и помчалась из будки.

Ночь выдалась холодная, ветреная. Тучи, обгоняя друг друга, текли на восток. Из-за туч тут и там выглядывали звезды. Людей, видно, поприбавилось, костров у реки стало куда больше.

Вон у того костра, где больше всего народу, один старик о чем-то рассказывает, размахивая оживленно руками. Остальные внимательно его слушают.

Ильсеяр направилась было туда, но вдруг остановилась. А все-таки Актуш проголодался, наверное!.. Девочка поспешила обратно, взяла в дровянике ведро с болтушкой, повесила через плечо свое ружьишко и отправилась к Актушу. Она кормила его и ласково поглаживала. Но ласка-то лаской, а какая живая душа захочет сидеть взаперти? Особенно собака!.. Да разве песье это дело быть вдали от людей!.. В такой суете, когда вокруг хозяйского дома снует неведомо кто, даже самая паршивая собака не станет прятаться…