Гариф Губай - Дочь бакенщика

Но нет. Не так-то просто было заставить Ильсеяр отказаться от ее желания. Ведь, когда надо, она, как говорится, вмиг развязывала свой мешочек хитростей — находила выход. Ильсеяр съела сначала лепешку, которая в самом деле оказалась очень вкусной, потом, как бы невзначай, вспомнила о собаке и принялась ворчать на деда:

— Целый день держал собаку голодной. Хорошо, если не подохла!

Дед даже растерялся. Актуш и впрямь целый день сидел взаперти в пещере под обрывом… Тут уж старик не мог спорить с внучкой. К тому же и выстрелы прекратились. Да Ильсеяр уж и не послушалась бы его, она замешала горячую болтушку, накинула бешмет и с озабоченным, не допускающим возражений видом пошла к двери.

— Смотри, Ильсеяр, — напутствовал ее дед Бикмуш, — стороной обойди. Держись подальше от парохода.

Ильсеяр подоспела к самому «интересному» моменту.

На пароходе не смолкало ликующее «ура!». Слышались крики: «Руки вверх!» «Вяжи его и бросай в трюм!». Опять коротко затрещал пулемет. Со звоном посыпались стекла разбитых окон. Кого-то бросили в воду, кто-то сам спрыгнул с палубы. Люди, оставшиеся на берегу, тоже суетились, шумели. Одни бежали к лодкам, чтобы догнать солдат, пустившихся вплавь. Другие зажигали костры. Ильсеяр узнала в них мужиков из разграбленного Ташкисара и других соседних деревень.

Она смотрела во все глаза на красные в зареве костров лица, на топоры, вилы, шкворни в поднятых руках. Потом побежала в дровяник, отыскала там свое деревянное ружье, выструганное дедом еще несколько лет назад, и, оставив ведро с болтушкой, возвратилась на берег. Не так уж Актуш был голоден. Ведь Ильсеяр утром успела скормить ему пребольшущую красноперку.

Сейчас Ильсеяр думала, к какому бы ей подойти костру. Вон тот, у родника, и горит ярче всех и народу вокруг него много… Только там собрались одни мужчины. Она выбрала другой костер, разведенный под кривой березкой, опустившей листья до самой воды. Тут сидели и женщины, и та бабушка, которая давеча умоляла спасти ее внучку. Она все еще плакала и казалась еще более съежившейся, сморщенной. Из-под платка на лоб выбились седые волосы. Голова и руки ее тряслись.

— Вы говорите: «терпи»! Говорите: «не плачь»! Она же единственная у меня. Ведь в каких муках я ее вырастила. Чтоб сыта была, день и ночь гнула горб у помещика, сама недоедала. Чтоб одета была, ночами ткала ей полотно. Чтоб не мерзла, в холод, крадучись, таскала дрова из помещичьего лесу. На нее, дорогую, отдала все силы. А нынче пришли и угнали ее. Уж так она убивалась, милая. Вырвалась из ихних рук, кинулась ко мне, а один пнул ее прямо в живот…

Старуха воздела в горе руки, но они тут же бессильно упали ей на колени.

— Ох, тошно мне, так тошно. Ведь птица и та о камень бьется, коли птенчика у нее отнимут. Каково мне отдавать свое дите на поругание двуногим зверям.

У самой воды разожгли еще два костра. Вспыхнувшее пламя озарило Белую. И в отсвете его показалась двигавшаяся к берегу однопарная лодка, а впереди нее, погружаясь и выныривая из воды, плыло несколько человек. Народ на берегу заволновался и как-то сразу затих. Вот, один за другим, поднимая руки, выбрались на отмель те, которые плыли впереди лодки. Это были офицеры. Два мужика с вилами и топором двинулись им навстречу.

Все столпились у воды. И старуха, опираясь на палку, побрела за другими. Дрожа всем телом, размахивая палкой и бормоча что-то, она сделала несколько шагов и упала. Ильсеяр подбежала к ней, помогла подняться.

— Вставай, бабушка, садись вот сюда, — сказала она и, сняв с себя бешмет, прикрыла им проглядывавшие из-под лохмотьев костлявые плечи старухи. — Не бойся, бабушка, сейчас партизаны спасут и твою внучку. Где есть партизаны, там ничего не страшно. Я ведь знаю и тебя и внучку твою Зухрэ-апа [3] А п а — обращение к старшей по возрасту женщине или девушке . Она мне в прошлом году дудочку вырезала из рябиновой ветки.

Ильсеяр не договорила. Из лодки, приблизившейся к берегу, послышался звонкий голос:

— Эй, други! Принимайте «гостей»! Потешьте их пока, чтобы не скучали! Особенно следите вон за тем толстопузым…

Кто-то подбросил в костер хворосту, и пламя осветило круглое белозубое лицо кузнеца Гаяза. Старуха, не обращая внимания на уговоры Ильсеяр, поднялась, засеменила к нему:

— Гаяз, это же ты! Где моя Зухрэ, почему не вывез ее?

Старуха испуганно смотрела на Гаяза. Тот спокойно ответил:

— Не тревожься, бабушка Сарби, здорова твоя внучка. И подруги ее здоровехоньки. Там у нас в стычке ранило кое-кого. Девушки перевязывают их. В следующий раз привезу. — Гаяз сел в лодку и начал грести к пароходу.