Бернард Эшли - Терри на ограде

Слышно было, как из сушилки вынимают тарелки, ставят на кухонный стол. Открывалась и закрывалась дверца холодильника. Отрывисто постукивали по пластику ножи и вилки. Еда готовилась без души, на скорую руку. Моя мама старается куда больше, подумал Терри.

Немного погодя в кухне все стихло, хлопнула дверь. Лес и Терри напряглись, затаились, едва дыша. Между ними и матерью Леса стало одной дверью меньше. И Терри — у него у самого дома были две женщины — понимал, что перед уходом она, уж конечно, поднимется к себе в комнату. Он стоял навытяжку, боясь шелохнуться — как бы не скрипнула половица, — после вчерашней беготни и пинков уже и так ныли икры, каждый мускул, и через минуту в ногах началась дрожь.

— Терик, — хриплым шепотом окликнул Лес, — шевельнись, легче станет, не то грохнешься, к чертям!

Терри тихонько переступил с ноги на ногу, и если и раздался какой-то звук, его поглотила открывшаяся в этот миг дверь диванной. Но в голове зашумело. Пожалуй, даже миссис Хикс услышит, как там шумит. «Терик»! Опять назвал вот так, дружески, — значит, считает, они заодно. Еще несколько минут назад было страшно — как знать, что Лес с ним сделает — а теперь, похоже, струсив перед матерью, хочет заручиться его дружбой. Ну, уж на дружбу у Леса никакого права нет.

Терри вдруг понял: если уходить, так сейчас самое время. При том, что мать внизу, Лес не может помешать ему выйти из комнаты, спуститься по лестнице, вежливо поздороваться — «Добрый день, миссис Хикс», — и только его и видели. Нет ничего легче.

И ничего трудней. Скажет Лес слово — и она накинется на незваного гостя вместе с сыном, встанет на его защиту. Может, их семейная ограда так же высока, как в семье Терри, может, они тоже друг за друга горой. И он не двинулся с места.

Дверь диванной осталась открытой, и они ясно слышали, как легко раздернулись занавеси. С реки донесся заунывный пароходный гудок — будто какой-то одинокий ночной зверь призывал подругу. Потом ненадолго стало тихо — что-то она там делала, или смотрела в окно, или расправляла салфеточки на баре.

— Она, может, приведет друзей из «Дании», — сказал Лес. — Родитель на бензоколонке в вечерней. Ну и что такого? — поспешно прибавил он. — Парочку официанток, а то небольшую компанию. Она любит, чтоб все красиво… — Он сказал это чуть ли не с гордостью, и Терри почувствовал, что на взгляд Леса, что бы мать ни сделала, все хорошо. Он опять посмотрел на убогую, нищенскую койку. Ничего не поймешь.

— Лесли! — донеслось снизу резко, почти визгливо. — Лесли! — Это было неожиданно, имя звучало зло, вонзилось, точно ядовитое жало. — Живо сюда, бессовестный! Живо! Не то гляди у меня!

Лес перед тем стоял наклонясь, прислушивался, а тут вскинул голову, лицо стало несчастное, недоумевающее. Что за черт?… Он заморгал, губы искривились, правая рука беспокойно заскребла шею там, где шрам переходил в гладкую кожу. Он ничего не сказал, но при первом же крике, по первому приказу ноги его послушно направились к двери. Видно, если в этом доме что велят, изволь слушаться с первого раза.

Лес отворил дверь.

— Чего? — крикнул он вниз. — Чего такое?

— Я тебе дам «чего такое»! Живо сюда, посмотри на ковер!

Голос был хриплый, прокуренный, пугающий. Терри ясно представил себе грубое лицо, крашеные светлые волосы, рот, от которого несет табачным перегаром. Лес вышел из комнаты, еле волоча ноги, стал спускаться по лестнице.

— Бессовестный! Ты чего сейчас дома! Почему не в школе? И погляди на ковер. Гляди! Гляди! Это что такое!

Послышались глухие удары: едва Лес спустился с лестницы и очутился между перилами и матерью, она обрушила на него град затрещин.

— Ой-ой-ой! — Лес пытался прикрыть голову, но мать давно наловчилась, глаз у нее был наметанный, удары попадали точно в цель.

За клок редких волос на макушке она втащила Леса в диванную. Он не сопротивлялся, семенил рядом — старался не отстать, чтоб не было еще больней. Ростом с мать, он, однако, и не думал пускать в ход силу. Как многим мужчинам старше и крупнее, ему волей-неволей надо было терпеть. Когда терпение его лопнет, его вышвырнут вон, навсегда.

— Бессовестный, пакостник! Ты ж знаешь, я люблю, чтоб в диванной было красиво! Весь день не раздвигаю занавесей, чтоб ковер не выгорел, а ты что натворил? Притащил с улицы грязищу… напакостил!… — В промежутках между словами она переводила дух и лупила Леса по голове, по плечам, а он сгорбился, съежился, словно жалкий заморыш из приюта прошлого века, который ночью напрудил в постель. — Гляди, вот, на ковре! Не пойму, что это… грязь или дерьмо собачье. А вот я знаю, что делать, черт возьми! — Опять удар, новая волна злости взмыла в ней из-за оскверненного ковра, и, словно бур достиг наконец нефти, фонтаном забила ярость. Мать скинула туфли, одну запустила в сына, замахнулась другой, сейчас примется дубасить. — Пачкун! Поганый пачкун! В хлеву, вот где тебе место! Всегда такой был! Убирайся с глаз долой! Вон! А, чтоб тебя!