Бернард Эшли - Терри на ограде

Они стояли в коридоре у окна и смотрели во двор, словно разговор шел о растущих там кустах.

— Держится он немножко особняком, то, что с него спрашивают, выполняет, но не слишком усердно; в озорных выходках участвует редко. Но, в сущности, я его не знаю. Иногда он играет в футбол в моей первой команде, но определенное место за ним не закреплено… — Мимо шла девочка с журналом, и мистер Эванс помолчал. — На рождество я виделся с его родителями — спокойные, внимательные люди. Беседовать с ними очень приятно…

Маршалл нахмурился, почесал макушку оправой очков.

— Да, я тоже их видел. Но как-то они мне не запомнились. Вот старшую сестру его я, кажется, помню…

— Трейси. Первый год училась у меня в классе. Славная девочка, но ничем особенно не блещет…

Оба молчали; больше, кажется, сказать было нечего.

— Ну хорошо, мистер Эванс. Я просмотрю его личное дело и потом пошлю за ним. А пока сами ничего не говорите…

— Да. Хорошо.

Они разошлись, ничего больше друг другу не сказав, словно тайные агенты после секретного совещания; Эвансу предстояло успокоить разбушевавшиеся в классе страсти, Маршаллу — подготовить кабинет и собраться с мыслями.

Личное дело Терри помогло директору не многим больше, чем разговор с Эвансом. Там было сказано, где и кем служит его отец, был адрес, но через все характеристики, начиная с приготовительного класса, ясно прочерчивалась эдакая средняя линия — «довольно спокойный», «послушен», «успеваемость в пределах нормы», «способности средние». Опереться тут особенно не на что: ни случаев мелкого воровства, ни родственников с тюремным прошлым. Судя по адресу, Терри не из шикарного квартала Новых домов к западу от школы, который вырос тут после войны; и родители его не из тех, что вечно осаждают школу какими-нибудь жалобами. И, значит, Терри остается своего рода загадкой: тихий, ничем не выделяющийся мальчик, похоже, никто его толком не знает; даже по фамилии не запомнился, его легко спутать с двумя-тремя другими мальчиками, хоть он и учится здесь уже шесть лет.

— Мне нужно еще пять минут, а потом пойдите и приведите ко мне Терри Хармера, — сказал Маршалл секретарше, миссис Бейкер, и занялся подготовкой кабинета.

Поставил посреди пустого стола каменную подставку для ручек, распахнул дверцы взломанного ворами шкафа и искусно, как на витрине, расставил на нем оставшиеся транзисторы. Потом приготовил самопишущую ручку, в настольном блокноте открыл чистую страницу, выправил манжеты сорочки и уселся на мягкий стул, дожидаясь Терри. Он подумал было даже надеть свою университетскую мантию, чтобы походить на судью, но она была дома, ее гладили. Так он сидел и терпеливо ждал Терри, обдумывая, как всего верней подобрать ключ к этому тихому, непонятному ученику.

Миссис Бейкер отлично умела доставить ученика в кабинет директора. Она ни во что не вмешивалась. Никогда не знала, зачем он их вызывает: карать или миловать; была с ними всегда вежлива, но в разговоры отнюдь не вступала. Терри-то, конечно, прекрасно понимал, почему его вызвали, и, по правде сказать, уже не боялся — теперь он скорее ждал худа от Леса и от одноклассников. И ничуть не сомневался, что мистер Маршалл ему поверит. Должен поверить. Ведь это правда. Он виноват только в одном: что не признался раньше, но при том, как все сложилось, конечно же, это простительно.

Миссис Бейкер постучала в дверь директорского кабинета.

— Терри Хармер здесь, мистер Маршалл, — объявила она, дождалась резкого «прошу», легонько подтолкнула Терри в спину, и он очутился в кабинете перед исполненным величия директором.

Маршалл начал со старого, верного приема, к которому почти всегда прибегал в подобных случаях. Он молча смотрел в раскрытую перед ним папку, и нос его под сползающими очками брезгливо морщился, словно там было написано такое, о чем порядочному человеку лучше и не знать. Ученик тем временем успевал осознать, где он находится, и с трепетом ощутить собственное ничтожество, а сегодня Терри должен был еще и разглядеть продуманно, как на сцене, расставленные улики. В такой позе директор пребывал обычно несколько секунд, тщательно выбирая миг, когда следует заговорить.

Выждав с полминуты, он поднял глаза от папки, снял очки, пристально посмотрел на Терри и пустил в ход еще один испытанный прием.

— Я полагаю, ты хочешь мне что-то сказать, — проговорил он.

Прием этот почти всегда удавался. Только самые закоренелые или уж вовсе ни в чем не виноватые не поддавались на этот вопрос, означавший для них, что директор все знает и просто дает им случай повиниться самим. Терри не составил исключения из правила. Он дозрел, как спелое яблочко, которое так и просится, чтоб его сорвали.