Лидия Чарская - Счастливчик

Подгурин хмурится, собирает свой, и без того маленький, лоб в морщины, причем делается ужасно похожим на плачущую обезьяну, и… молвит, стараясь припомнить всеми силами, какая главная река Южной Америки.

— Амазонка! Амазонка! — усердно подсказывает с первой скамейки Малинин.

— Амазонка! — шипит и Янко с последней парты. Другие мальчики тоже усиленно подсказывают Подгурину.

Но Подгурин туг на оба уха. Он стал плохо слышать после скарлатины в прошлом году.

«Онка… Онка… Гонка… Конка»… — едва-едва разбирает он и вдруг широко улыбается… Услышал!

— Картонка! — уверенно сообщает учителю Подгурин. — Главная река Южной Америки — Картонка.

Класс фыркает и заливается смехом. Учитель краснеет, сердится.

— Сам ты картонка! — бросает он гневно. — Второй год в классе сидишь, а Америки не знаешь. Стыдись!

И он ставит Подгурину единицу.

— С колышком вашу милость поздравить извольте! — смеется Янко, который не терпит Подгурина.

Верста показывает Янко исподтишка кулак и с угрюмым видом садится на место.

— Раев! Назови мне реки Южной Америки, — слышит Счастливчик голос учителя.

Кира встает, берет линейку и выходит на середину класса к географической карте, которая висит на доске.

Счастливчик знает урок, отвечает бойко. Вчера он все реки Америки прошел с Мик-Миком.

Лицо Пыльмина проясняется.

— Хорошо! — говорит он с довольной улыбкой, отпуская Киру на место.

— Бурьянов! — вызывает он Калмыка.

Калмык, посвятивший все утро на устройство «фокусов и чревовещания», не успел повторить урока. Реки выскочили у него из головы, и он начинает бормотать себе что-то под нос.

Учитель сердится снова.

— Лентяй!.. Лентяй!.. — ворчит он с кафедры.

С последней скамейки приподнимается кто-то и протягивает руку, не особенно чистую, в чернильных пятнах. Это Янко. Он тоже не знает из заданного урока ни полслова и, боясь, что его сейчас вызовут, решается на хитрость:

— Господин классный наставник! У Янко живот болит. Можно ему пойти в приемный покой к доктору? — говорит сам Янко, пряча за головами товарищей свое смеющееся лицо и стараясь подражать голосом и произношением Подгурину.

Но Петра Петровича обмануть трудно. Он отлично понимает и кричит:

— Янко! В угол к печке ступай. А за неуменье держать себя в классе ставлю тебе единицу по поведению.

Пристыженный Янко шествует со сконфуженным видом к печке.

Чья-то предательская нога выставляется в проходе между партами. Янко не видит ноги, не чувствует хитрого умысла сделать ему «подножку», цепляется за ногу и стремительно летит на пол.

— А чтоб вас, — красный от неожиданности бормочет Янко, — и дойти-то как следует парубку до печки не дадут. Эх-ма!

Это выходит так неожиданно смешно и забавно, что все хохочут. Даже строгий учитель не может удержаться от улыбки. У Ивася Янко, маленького хохла, есть драгоценная способность привлекать к себе все сердца добродушием и заразительной веселостью.

— Ну-с, ступай на место и не шали больше, — уже милостиво говорит учитель.

— Вот спасибо! — радуется Янко. — И живот прошел, не болит нисколько, — тихонько добавляет он, оборачиваясь лицом к товарищам и строя уморительную гримасу.

Звонок. Урок окончен. Классный наставник расписывается в журнале, сходит с кафедры и читает отметки.

У Подгурина единица, у Янко единица, у Малинина три, у Раева пять.

— Берите пример с него, — заканчивает Петр Петрович, закрывая журнал. — Самый маленький среди вас, но учится лучше всех.

— Пять! Пять! — радуется Счастливчик. — Бабушка-то обрадуется. Ах, хорошо!

За каждую пятерку Кира получает от бабушки рубль. За каждую четверку — полтинник. Такой обычай бабушка завела с первого дня поступления Счастливчика в гимназию, не обращая внимания на слова Мик-Мика, который старался доказать, что выдавать деньги за хорошие отметки неуместно.

Рублей и полтинников уже много набралось в копилке Киры. Когда их будет еще больше, он купит себе часы, настоящие, золотые, закрытые часы, как у взрослого. Это уже решено давным-давно у них с Мик-Миком. И больше никто, ни одна душа не знает об этом.

Большая перемена.

Мальчики завтракают. Обычных шуток и шалостей не слышно. Челюсти, зубы и губы ушли в работу. Кира стоит у окна. С ним Помидор Иванович. Немного поодаль Аля Голубин. Аля не завтракает. У него грустное личико и печальный вид. Он усиленно занят оттачиванием карандаша и весь, как кажется, ушел в свою работу. Но это только кажется, а на самом деле не то. Голубые глазенки Али то и дело скользят по окружающим его мальчикам, которые с таким усердием уничтожают свои бутерброды. Под ложечкой у Али сосет. Он голоден. Ему хочется кушать. Ах, если бы хоть кусочек булки с колбасой! Но увы — у него нет ничего.