Вячеслав Сукачев - Белые птицы детства

— Папа,— Карысь тихонько подошёл к отцу,— Перстню плохо?

— А, Серёжа.— Отец не удивился.

Что-то в голосе отца насторожило Карыся, и он, непривычно робея перед ним, осторожно спросил:

— Мне можно на него посмотреть?

— Посмотри,— рассеянно ответил отец, набирая какую-то мутно-белую жидкость из бутылочки в шприц.

Окна в конюшне были маленькие, почти под самым потолком, и потому здесь всегда держался полусумрак, к которому с улицы надо было долго привыкать, напрягая зрение и внимание. И Карысь, прежде чем войти к Перстню в стойло, сильно зажмурился, а может быть, он зажмурился ещё и потому, что боялся увидеть жеребёнка совсем плохим.

Перстень лежал на тонкой подстилке из соломы, сквозь которую проглядывали плохо ошкуренные, свежие плахи. Он лежал на боку, вытянув передние ноги и к самому животу подобрав задние. Его голова, на тонкой, с короткой гривой, шее, была запрокинута назад. Карысю показалось, что Перстень куда-то сильно бежит, только бежит лёжа.

Он присел на корточки и услышал, как тяжело, с хрипом, дышит Перстень, как что-то урчит и булькает в его высоко поднимающемся и опадающем животе.

— Перстень, — тихо позвал Карысь,—Перстень, не умирай.

— Пусти-ка,— подошёл отец. Он тоже присел на корточки, оттянул мягкую, податливую шкуру на шее у Перстня и глубоко воткнул иголку. Карысь вздрогнул и смотрел, как медленно убывает из шприца мутно-белая жидкость. Когда отец выдернул иголку назад, Перстень слабо перебрал передними ногами и опять затих.

— Ему сильно больно? — Карысь тронул копыто Перстня и быстро отдёрнул руку.

Отец не ответил, а в стойло зашёл дед Плехеев. Он посмотрел на Перстня, на Карыся и хмуро сказал:

— Зря всё это, Виктор Фёдорович. Живот у него полымя горит. Так-то запрошлым годом у Султана было, и ничего не пособило — сдох.

— Посмотрим, посмотрим,— неуверенно сказал отец.

— А чего смотреть-то,— махнул рукой дед Плехеев,— только лекарство зря переводить. Надо Мотрю Мясника звать, вот и смотрины все.

Карысь плохо слышал их разговор, потому что в это время Перстень открыл глаз и тяжело вздохнул. Он попытался и голову приподнять, но это у него не получилось, лишь тёмные, острые уши несколько раз вяло стриганули по плахам. Снаружи уши были тёмные, в коротких волосках, а вот внутри — розовые, с множеством красных прожилок, и Карысь, страдальчески морщась, почему-то долго смотрел именно на эти, слабо стригущие по плахам уши. Потом он подвинулся ближе и с надеждой заглянул в открытый глаз Перстня. Ему казалось, что он увидит там нечто важное, чего не видят взрослые, и потому Карысь сильно удивился, когда разглядел на выпуклой поверхности глянцевито-чёрного глаза... себя самого.

— Папа,— встревожено позвал Карысь,— там... я.

— Что такое? — рассеянно ответил отец, вытиравший руки пучком соломы.

— Там я,—удивлённо повторил Карысь, показывая на глаз Перстня.

— А-а,—отец вяло улыбнулся,—это отражение.

— Почему?

— Ну, как тебе сказать... Отражение — и всё! — вдруг рассердился отец и вышел из стойла вслед за дедом Плехеевым.

Карысь остался один. Он долго смотрел на глянцевую, холодную поверхность глаза, силясь разгадать, как и когда он попал туда, и где он будет, если жеребёнок закроет глаз. Однако понять это, видимо, было нельзя, и Карысь печально вздохнул. В это время вздохнул и Перстень, но вздохнул тяжело, с хрипом, судорожно дёрнувшись головой и закрыв глаз белесоватой плёнкой. Карысь поискал и не нашёл себя, вместо этого он увидел, как из глаза жеребёнка выкатилась большая круглая слеза и медленно покатилась плавной ложбинкой, оставляя тёмный след на рыжей шерсти.

— Перстень, миленький, —всхлипнул Карысь, —не плачь, пожалуйста. Тебе папка ещё один укол сделает — и ты выздоровеешь. Не плачь, Перстенёк, не надо. Мы потом на полянку бегать пойдём. Ты хочешь на полянку?.. Хочешь?

Но Перстень молчал. Тогда Карысь начал осторожно поднимать его голову, жалобно приговаривая:

— Вставай, Перстень, вставай. Не надо больше лежать, вставай...

В это время в стойло заглянул дед Плехеев. Он удивлённо прислушался, подёргал себя за редкую бородёнку, опечалился и нарочно строго сказал Карысю:

— Тю-ю-ю, малохольный. Прими руки! Ему теперь покой нужен.

— Он плачет,— растерянно оглянулся Карысь.

— Повыдумывай мне ещё.

— Плачет,— упрямо повторил Карысь.