Ирина Дегтярева - Степной ветер

– Давай не будем покупать, – охотно поддержал его Мишка.

– Ага, а тетка нам головы поотрывает.

Отец не любил ходить по магазинам. Об него можно было спички зажигать – так он раздражался от таких походов. Да и жара в городе имела особую силу и выжимала из людей все соки. Пот то и дело сбегал по лицу и по спине. Выражение лица Петра Михайловича сделалось таким свирепым, что кассирша быстро пробила товар, без лишних разговоров и выяснений, есть ли у него карточка на скидку.

Пока ехали от одного магазина к другому, то и дело попадали в дорожные заторы. Из некоторых машин доносилась музыка даже через закрытые окна. Если эту звуковую вибрацию вообще можно было назвать музыкой. Мишка смотрел на все окружающее с любопытством. Даже у мотоциклистов откуда-то из-под руля неслась, грохотала, била в уши эта «музыка».

«Мало им шума города», – подумал он, когда насмотрелся и наслушался и откинулся на спинку сиденья. Их машина тоже вздрагивала от музыкальной атаки.

Усмехнувшись, Мишка вообразил, что джип одичал в степях и теперь шарахается от гама, как дикая лошадь, рвется домой, на площадку у забора, где весной ветер наносит на его блестящий капот белые лепестки от цветущих яблонь и вишен, а летом падают на него веточки и листья с ближайшего дерева…

Выбравшись к обеду из города, ошалевшие от жары и суеты, они долго ехали молча. Мишка опустил стекло и подставил нос ветру, не высовываясь, чтобы не сердить отца.

Мелькали деревья, Дон то и дело проглядывал в просветах между кустами и камышами. Чувство радости медленно, тонкими ручейками, начинало заполнять душу, словно иссушенную городским жаром и пустой суетой.

Мишка вздохнул и улыбнулся, глянул на отца. Тот вроде тоже начал приходить в себя и стал напевать:

Потапыч, обрадованный, подхватил звонким голосом, временами переходящим в слабый баритон:

Они ехали и пели казачьи песни, довольные собой и друг другом. Добрались еще засветло. Заезжали во двор, допевая:

Мишку всегда изумляло, когда эту песню исполняли не торжественно, с грустью, а чересчур жизнерадостно, бодро, по-молодецки, как поют сильно выпившие люди. И казака, и его коня убили, а они свистят, покрикивают в припеве. Умирающий казак переживает за мать, жалуется, что его кости растащит воронье. Где уж тут проявлять удаль в пении, соревноваться, кто громче! Отец исполнял песню правильно, и от его интонаций душу переворачивало и выжимало из глаз слезы.

Тетка, дядя Гриша, Ленка и даже Юрка (но он-то, понятно, из-за книг) вышли встречать и стали дружно носить сумки и пакеты на веранду. Тетя Вера громогласно распоряжалась, что куда класть.

А Мишка с отцом уселись на скамеечку под старой вишней, узловатой и кривой. С нее то и дело на ниточках спускались мелкие зеленые червячки, норовившие попасть им прямо на голову.

Сидели молча, наслаждаясь тишиной и не то чтобы прохладой, а другим, чистым воздухом. Отец откинулся на спинку скамьи, а Мишка прислонился к его боку, уложив ноги на сиденье, так что ступни в пыльных сандалиях свешивались с края скамьи.

– Сейчас бы искупаться!.. – мечтательно сказал отец.

Мишка кивнул. Он бы тоже не отказался, но только чтобы тотчас оказаться на берегу, а не трястись на кашляющей Маргоше и не тащиться пешком, потея и глотая пыль.

Ленка принесла им по стакану кваса. Мишке подала скрепя сердце, потому только, что мать ей велела.

Потапыч представил сестру на месте той певички, чей плакат висел в городе на рекламной тумбе. С каким наслаждением он пририсовал бы Ленке не только усы, но и бороду до пояса. Мишка фыркнул квасом, вообразив эту картину.

– Мишка! – отряхивая забрызганные брюки, возмутился отец. – Куда ты? Пяти минут спокойно посидеть не можешь. Такой чудный вечер…

Но Мишка уже забежал на террасу, скинув сандалии, промчался в отцовскую комнату и схватил с полки энциклопедию.

– Паланкин… – пробормотал он. – Ага, вот. «Носилки в виде кресла или ложа под навесом, балдахином. В четвертом веке до нашей эры заимствованы греками из стран Востока…»

«А чем мы хуже?» – подумал Мишка и понесся в сарай.

Он помнил, что там, в дальнем углу, стояли деревянные носилки – корыто с четырьмя ручками, старое, обшарпанное. В нем много лет назад носили песок, когда летнюю кухню строили. Теперь появились удобные тачки, легкие, прочные, на упругом колесе, но эти носилки отчего-то не выбросили. Стояли, обрастая паутиной.